32 Страх

Здравствуйте. Воспитание личности имеет смысл если быть личностью имеет смысл. Но как реально улучшить мир, когда вокруг стада гомо-сапиенсов? Масштабы зла поражают. Многое ли может сделать один человек? Логичный выход — стать зрителем, сторонним наблюдателем, не участвовать во зле. Увы, нельзя без последствий стать зрителем того, от что невозможно уклониться. Человек не может не действовать, не может отделиться от общества, и потому пассивность ведет лишь к стадности. Созерцатель, хочет он того или нет, присоединяется к множеству таких же молчаливых, невидимых. Пассивные люди все одинаковы. Их девиз — «мы ждем перемен». И они ждут — каких-нибудь событий, выборов, кризисов. Они надеются на других — вот придет новый президент, новое поколение. Они говорят — вот еще немного и «маятник качнется в другую сторону», еще чуть-чуть и «народ проснется». Народ никогда не проснется — его даже силой трудно разбудить. А еще они мечтают увидеть как повесят предателей, как накажут зло, как восторжествует справедливость. Но в сущности, пассивному зрителю просто удобно ничего не делать, удобно существовать.

Многие понимают это. И тогда они говорят — делай, что должно и будь что будет. Хорошие слова. Неясно только, откуда они знают — что должно? И часто получается, что правильными словами они отстаивают свое право на стадность — а почему я должен этим заниматься? Я работаю, плачу налоги! Каждый должен заниматься своим делом, добавляют они. Получается, что кто-то должен предоставить им работу, справедливо распределить ресурсы, честно платить зарплату, но при этом они будут заниматься только тем, что им нравится. Позиция «я честно делаю свое дело, а остальное меня не касается» — это позиция овоща, который приглашает воспользоваться им.

На самом деле, в основе обеих позиций лежит страх.

Зло было бы невозможно если бы ему не служили массы людей — своим молчаливым согласием, своей трусостью. Зло всегда требует исполнителей. Активных источников зла обычно немного, но его массовый масштаб возможен благодаря тем, кто просто делает свое дело, не желая знать, какова моральная ценность системы на которую они работают. Они стараются не думать, потому что боятся себя, своей совести. И хотя они, бывает, надеются на какие-то перемены к лучшему, самое удивительное, что если кто-то реально пытается что-то делать, они, дабы не выглядеть на его фоне тем, кто они есть на самом деле, начинают его осуждать — мол самый умный, куда лезешь, больше всех надо. Вот что делает с человеком трусость!

Любая система работает благодаря таким бессловесным винтикам-исполнителям. Ибо уроды ведут себя так как им позволяют. Открытое, систематическое насилие может быть остановлено только насилием. Это в первую очередь относится к власти. Не существует никаких волшебных средств сделать власть «цивилизованной» и «моральной». Необходимое условие нравственного прогресса в насильственном обществе — уравновесить насилие власти сопротивлением снизу. Как справедливо говорят — каждый народ достоин своего правительства. Власть имущие всегда будут использовать все доступные средства для роста собственного могущества. И если подданные согласны с этим, если их это устраивает, они рано или поздно превратятся в полных рабов, а власть приобретет отвратительные черты олигархической и криминальной. И хотя ответственность за это начинается с самой власти, рабы несут не меньшую — и даже большую! Почему? Потому что патологические моральные уроды часто реально недееспособны, это животные, которые подлежат либо лечению, либо ликвидации. Но все население не может быть сплошь животными. И в той степени, в какой мы признаем население людьми — оно ответственно за ситуацию в обществе.

Тут, кстати, видна особая моральная ответственность творческих работников, умных и способных людей. Своим трудом они создают новые ценности, открытия и технологии, которые обязательно будут использованы во вред. Когда умный человек говорит «я политикой не интересуюсь, я просто работаю», это прямое соучастие, ибо подобная позиция приводит к тому, что у уродов появляются все более совершенные средства угнетения и насилия.

Страх — самый сильный инстинкт, он весьма эффективно превращает человека в гомо-сапиенса, сплачивает стадо и укрепляет иерархию, подавляет как волю, так и способность думать, мешает воспитанию личности и поиску смысла. В отличие от страха животных, чистого инстинкта самосохранения, этот, человеческий страх рождается вместе с разумом, он как бы переселяется в него и пока разум слаб, он душит его, не давая развиваться. Из страха последствий, смерти, он перерастает в страх поражения, страх собственной никчемности, пустоты, бессмысленности. Слабый разум боится самого себя — своей неспособности стать разумом.

Человек старается отогнать мысли о нем, но он все равно вылезает наружу. Так, бывает обидно, что у других получилось лучше, что другим повезло, что они сильнее, честнее, достойнее. Это кажется завистью. Но на самом деле это страх. Человек не хочет признать, что делал что-то не так, что он не обладает нужными качествами, способностями, что был в чем-то неправ. Он боится потерять самоуважение и перечеркнуть свою жизнь. Страх злит, выплескивается на более успешных, активных, неравнодушных. Только сильный человек способен признать свои ошибки, свои неудачи и свою неправоту.

И конечно свой страх. Что особенно тяжело, когда дело касается морали. Не в этом ли причина «скучности» нравоучений, нудных разговоров в тональности «ты должен»? Кому приятно чувствовать, что он что-то должен, что он делает что-то не так? Признать себя морально неполноценным мало кому под силу. Между тем, любая этическая идея требует именно этого. Ее нельзя принять без того, чтобы осознать прошлую неправоту. Вот почему эти наши беседы я предлагаю вам, молодым. Вам легче и понять их, и принять. Ведь, я надеюсь, вам еще не надоели подобные разговоры?

Страх поистине универсален. Страшно выполнить свой моральный долг, страшно поступить правильно, страшно сказать правду, страшно опозориться перед другими, страшно понести наказание за зло, что было сделано прежде. Но особенно страшно осознать, признаться себе самому — кто ты есть на самом деле. Страх живет в каждом живом существе, от него невозможно избавиться. Поэтому люди боятся быть честными с собой, боятся обнаружить свой страх. Так страх усиливает сам себя и полностью порабощает человека.

Где найти силы признаться себе в своем страхе, сказать — да, я боюсь, я — трус, я молчу, потому что мне страшно, я никогда не справлюсь с ними, с системой, со злом? С таким признанием трудно жить — трудно чувствовать себя бессильным ничтожеством, «тварью дрожащей». Стыд перед собой, друзьями, женой, детьми, перед окружающими невыносим. Даже когда человек, еще не признаваясь себе в этом, уже чувствует подобное унижение, он ищет любые причины для самооправдания. Он бежит от реальности, делает вид, что он просто «разумный и здравомыслящий» человек, которому нет нужды лезть на рожон. Он придумывает себе розовые очки, свой уютного мирок заблуждений, лживых идеек. Или строит из себя циника, которому все «до лампочки», которому просто не важны все эти высокие материи, абстракции. У него семья, работа — это для него действительно важно.

К страху своей совести, страху бессмысленности, добавляется страх потерять материальный комфорт, благополучие. Известно, что бесконечные разочарования, потери перспектив и возможностей, а тем более голод неплохо стимулируют политическую и иную социальную активность. Почему? Потому что они помогают преодолеть страх. Чем меньше терять, тем менее страшно. И все же это не сильно помогает — ибо страх сильнее даже голода. Но что же тогда сильнее страха? Только разум — который еще надо заставить работать! А хитрые трусы уже заранее знают к чему это может привести. Поэтому они не хотят слышать про свободу, про добро, про мораль. Это раздражает, злит. Как хочется сказать — это мы все знаем, это все пустая болтовня, красивые слова. Все врут, везде ложь. Человек предпочитает винить всех остальных — страну, власть, народ. Он ругает людей, ругает жизнь, его жжет ненависть — но в основе ее лежит стыд за себя, страх перед собой, в котором невозможно признаться.

Поддаваясь страху, человек творит зло, он начинает с малого, а кончает тем, что унижает других, более слабых. Ему надо самоутвердиться, доказать себе, что он не трус. Но на самом деле, чем дальше, тем хуже. Чем больше люди творят зла и подлостей, тем им страшнее, они уже не в состоянии встать лицом к лицу со своей совестью, даже если б захотели. Они не могут найти силы перечеркнуть свою жизнь, признаться что прожили ее негодяями. И конечно, они боятся возмездия — и тогда они творят новое зло из страха оказаться разоблаченными и наказанными.

Так страх пронизывает все общество — сверху донизу. Все боятся всех. Нижние — верхних, верхние — нижних, а все — друг друга. Они выстроили репрессивную систему, они дошли до крайности, они уже понимают что так нельзя, но боятся, боятся что первый кто выступит против будет уничтожен остальными. Поэтому на самом деле, их главный страх — это страх морали, закона. Зло обязательно уничтожает закон. Беззаконие — верный признак страха охватившего все общество.

Можно ли стать личностью, не победив страх? Можно 🙂 Никто не способен победить его до конца. Но важно делать шаги к освобождению. Какие? Для начала — говорить о нем. Мыслящий человек, личность, не будет обманывать себя — в этом нет никакого смысла. Да, признаться себе в своей слабости страшно. Еще страшней найти выход, сделать следующий шаг. Бороться со злом, за свое достоинство — это действительно страшно. И чтобы это было легче, надо говорить об этом с другими. Говорить правду — о своем страхе, о своей трусости, о том, что надо вместе искать выход. Правда рождает доверие, а доверие побеждает страх, ведь победить его можно только сообща, поддерживая друг друга. Пусть победить не до конца, но благодаря маленьким шагам, можно доказать себе, что ты можешь, способен быть свободным.

Возможно, вам показалось, что я слишком сгустил краски, ведь вокруг множество удивительно смелых людей! Однако, не надо путать смелость с мужеством. Много людей нанимаются воевать за деньги, они наверное смелые люди, раз не боятся рисковать жизнью. Много людей любят опасные приключения, они тоже смелые, раз подвергают себя опасности из удовольствия, раз это им нравится. Много людей занимаются силовыми или боевыми видами спорта, работают спасателями, пожарниками. Но почему так мало людей, кто готов на самом деле, по настоящему бороться со злом? Куда деваются все эти смельчаки, когда дело доходит до сопротивления власти, противостояния насилию и несправедливости? Почему они превращаются в винтики, почему заискивают и пресмыкаются?

Борьба со злом — часто борьба в одиночку, ведь мораль требует личного выбора. Это и есть мужество. Мужество, в отличие от смелости, не заложено в генах, в характере. Оно не требовалось для выживания, оно — результат разума, а потому, как и разум, оно нуждается в воспитании, развитии в себе. Гомо-сапиенсу присуща «гражданская» трусость, потому что он не создан для жизни в свободном обществе, не создан для самостоятельного действия, для длительной, постоянной борьбы с детерминизмом, организованным насилием. Он может проявить героизм, но на короткое мгновение, в коллективе, следуя примеру, воодушевленный конкретной целью. Или же он может храбро бороться за свои интересы, за свою семью. Противостоять многим людям, в одиночку, во имя абстракций он не способен.

И все же, разве нельзя просто тихо мирно жить, не творя зла? Действительно, этика не требует от человека какого-то особенного долга — надо лишь следовать правилам и трудиться на общее благо. Однако если общество больно, несправедливо, если людей мало, а гомо-сапиенсов много, мирный долг превращается в тяжкую ношу, поскольку следовать правилам становится невозможно. Тогда этику дополняет героическая мораль, а долг призывает к борьбе. Героическая мораль весьма требовательна, однако, я думаю, разум всегда найдет способы сделать так, чтобы человек не должен был становиться сверхчеловеком. Эффективные методы борьбы, так же как и этичные методы преодоления детерминизма, опираются скорее на творчество, способность придумать действенные меры, не требующие ни неоправданного риска, ни бессмысленной жертвы.

До встречи.

 

31 Личность и стадо

Здравствуйте. В то время как полноценный разум интуитивно понимает тождественность добра, свободы и общего блага, дефективный обладает лишь зачатками понимания разницы между добром и злом. Невозможно найти человека, способного быть заведомым негодяем, негодяем для всех, включая самых близких. Последнему негодяю необходим кто-то, кто его оправдает, для кого он будет хорошим. Подобное, отрицающее общее благо сведение добра к чьему-то мнению — признак примитивной, дефективной моральной интуиции.

В свою очередь слабый, неполноценный разум порождает неполноценную волю. Она хаотична, ненаправленна, недостаточно сильна для постановки и достижения свободной цели. Соответственно, она проявляется спорадически, внося лишь случайное разнообразие в детерминированное поведение субьекта.

Вместе подобные субьекты напоминают стадо. Почему? Все животные похожи друг на друга, детерминизм — это повторение. Часто стадность понимают упрощенно — как скопище людей, толпу. Или как массовые беспорядки, панику. Или как моду, подражание. Но в любом случае как противоположность индивидуализму. Однако перечисленное — лишь проявления стадности. Самое опасное стадо состоит из тех, кто его не осознает. Индивидуализм не мешает стадности, напротив. Индивид, не желающий «быть как все», но при этом заботящийся только о своем благополучии — это и есть типичная стадная особь. Такой учится, выбирает профессию или бизнес, идет неким «своим» путем. Ему кажется, что он особенный, ведь он читает книги, смотрит новости, думает. Но все его мысли — на 90% такие же как у всех, его вкусы и потребности сформированы извне, его жизненный путь — стандартный. Он встроен в систему, он забирается по ее ступенькам так же как забирались до него и будут после него. Его поведение детерминировано и неважно чем — любое несвободное существо копирует миллионы других.

Но откуда система? Почему стадо гомо-сапиенсов, несмотря на хаос воль, организовано? Разве субьекты преследующие эгоистичные интересы не порождают анархии? Нет. Поскольку силы их неравны, сильные берут верх и образуется иерархия, благодаря которой верхние организуют, управляют и эксплуатируют нижних. Причем эта закономерность характерна не только для общества. В неживой природе точно также хаос под действием сил обязательно сменяется динамическим порядком, пусть даже он выглядит не так, как мы привыкли представлять себе «порядок».

Иерархия окончательно подавляет слабый разум — он видит мир только через ее призму. Убедительно для него становится лишь то, что говорят другие, особенно власть имущие, авторитеты — ведь они сумели оказаться наверху. Так иерархия дрессирует — человек приучается подражать успешным, подчиняться системе.

Можно сказать, что стадо — это естественный способ, закон существования. Соответственно, несвободным людям свойственно не быть, а существовать — как существуют вещи или животные, бессмысленно, независимо от их желания и воли. Но что тогда значит «быть»? Если существовать значит повторять себя, то быть — приобрести неповторимость, свободу творить, стать уникальной личностью. Только разум и воля позволяют разорвать мертвую петлю повторения одного и того же от особи к особи, от поколения к поколению. Разум всегда в поиске новых идей, в поиске истины и смысла. Только они дают ему собственную, независимую точку зрения — и право называться разумом.

Воспитание личности, самостоятельности — самая важная и самая трудная задача, стоящая перед человеком. Освоение этики — первый шаг на этом пути. Почему? Во-1-х, этика направляет, помогает осознать эту задачу. Во-2-х, этика ставит именно те вопросы, с которых начинается собственно мышление, разум. Этика — не наука, ее не надо «учить», ее надо обдумывать, примерять на себя. Это не готовые решения, это главные проблемы бытия. В-3-х, мышление, творчество всегда этически окрашено. Добро и зло лежат до познания, без этики нельзя понять мир, правильно оценить созданное собой и другими. В-4-х, познавая, человек творит не только окружающий мир, но и себя самого, меняет свои принципы, свое поведение и отношение, ведь новое знание всегда несет ответственность, в том числе ответственность перед собой. Оно порождает необходимость измениться, стать лучше, а это невозможно без этики, без верного понимания добра и зла.

И без наших бесед, ведь мы только и делаем, что ищем смысл! Возможно, эти беседы кажутся вам скучными, запутанными. Однако и в этом есть смысл! Самостоятельность требует преодоления умственной лени. Лень — очень грозный противник, она оказывается даже сильнее страха! Многие люди способны идти в бой, на смерть, готовы рисковать жизнью, но как только дело касается самостоятельного решения — они пасуют. Им нужен руководитель, командир, начальник.

Самостоятельность требует веры в себя, привычки придумывать собственные, пусть даже неправильные ответы — и еще привычки регулярно записывать свои мысли, например, в дневник. Анализируя свое поведение, подвергая себя моральной оценке, человек оттачивает моральную интуицию, приобретает моральный опыт позволяющий ему лучше понимать окружающих. Нельзя научиться этому только читая книги или смотря кино. Необходима конкретная нравственная работа над собой. Некоторые люди гордятся тем, что много читают. Есть эрудиты, знающие умопомрачительное количество фактов, но неспособные применить это богатство в жизни. Так получается, когда чтение не сопровождается размышлением, когда оно превращается в средство досуга. Еще больше людей принимают за культуру ее внешнюю оболочку — искусство, причем в самом примитивном, развлекательном изводе, игнорируют ее моральное ядро. Таким не нравится серьезная литература или кино. Они их напрягают, мешают радоваться жизни, заставляют нервничать и переживать.

Свободный человек несет ответственность за свое мнение, а поэтому он постоянно учится, старается понять точку зрения других, улучшить вкус. Он знает свои недостатки и пробелы в знаниях. Стадо же самодовольно. Оно получает свое мнение через дрессировку — образование, СМИ — и принимает его за окончательную истину. И чем более образовано стадо, чем больше оно получило дипломов, тем сильнее у него уверенность в своей правоте — а потому и в праве «учить» других, непохожих, тех, кого оно не понимает и чей творческий вклад оно не в состоянии оценить. В стадном обществе у талантливых людей мало шансов на успех. Независимость, необходимая творческому человеку, ограничивает успех узким кругом близких людей. Широкого успеха можно добиться лишь встроившись в систему, изменив своему таланту, своему «я».

Соответственно, авторитеты, как и авторитетные социальные структуры, лишь управляют стадом, они служат системе, они стали авторитетами потому что так было надо, а не потому что они действительно заслужили. Самостоятельность требует критично относиться к системе, не доверять авторитетам. Почитание кого бы то ни было — великих, знаменитостей, экспертов, иностранцев, но особенно руководителей — признак тяжелого морального недуга. Люди, занимающие ответственные посты несут ответственность не перед начальством, а прежде всего перед подчиненными. И эта ответственность во многом выражается в желании угодить подчиненным, удовлетворить их запросы и требования. Но угодить всем невозможно! А потому начальник всегда неправ, это и сущностная черта его должности, и нормальная реакция на него подчиненных. Если люди постоянно одобряют деятельность начальства — дело скоре всего в отсутствии у них достоинства. Это холуи. А если не одобряют, но молчат — трусы. Подобные отношения приводят к тому, что управление превращается во власть, в насилие — ибо насилие возможно только тогда, когда его позволяют.

Социальная дрессировка обязательно включает моральные образцы, потому что иногда люди не умея самостоятельно выбрать себе цель, но желая стать лучше, следуют примерам. Они проживают свою персональную жизнь, имея перед глазами конкретный идеал человека. Например, христиане понимают правильность как «следование» Христу. Другие хотят подражать киногероям. Следование образцу, особенно если он хороший, лучше, чем ничего, но надо помнить, что жизнь никогда не повторяется, каждое время требует своих героев. Нельзя стать лучше просто подражая — хотя бы потому, что без своего мнения не получится выяснить, а достоин ли герой подражания?

Обыватель, вечно повторяющий то, чего ему обучили, не только не несет свободы в мир, он творит зло уже самим фактом своего существования. Даже если он сопротивляется манипуляции, он творит, если так можно выразиться, насилие инерции. Он не может участвовать в договоре, потому что он не видит нового, он его не понимает, а значит его мнение работает против свободы. Стадный человек не может быть моральным.

Тут можно усмотреть противоречие — почему, если людей воспитать, научить вести себя культурно, заставить вызубрить правила, почему эти люди не будут моральны? Потому что договор — дело индивидуальное. В этике нельзя полагаться на других, ответственность, как и выбор, всегда личная. Для участия в договоре мало уметь следовать нормам — надо уметь их улучшать, придумывать. Без этой способности сам договор теряет смысл — ибо о чем тогда договариваться? И ключ к ней — умение самостоятельно искать пути улучшения мира, а не просто следовать заведенным правилам. Выработка норм и последующее следование им — проявление автономии разума. Норма — план будущего, и его наступление зависит только от воли человека, оно не имеет никаких естественных причин для появления. Те, кто следуют нормам потому что так велено, выгодно или следуют другие — подчиняются детерминизму, они повторяют старое, а не создают новое.

Это хорошо видно в случаях, когда человеку «разрешено» не следовать нормам. Если кто-то другой, например командир или руководитель, принимает на себя ответственность, многие готовы бездумно чинить зло, даже убивать. То же самое, когда других людей путем пропаганды превращают во врагов — многие тут же согласны их убивать. Но самое показательное, когда зло одобряется окружающими — мало кто способен твердо отказаться, опереться на собственное понимание добра и зла.

Поэтому самостоятельность требует и умения противостоять информационному давлению, и особенно давлению коллектива. Обычно мы постоянно общаемся с одним и тем же кругом людей, усваиваем общие идеалы, привычки, стараемся не конфликтовать, не идти против. Автономия требует определенной доли одиночества. Способны ли вы возразить друзьям, отстаивая то, что считаете правильным? Способны ли вы остаться одни когда друзья отвернутся? Самостоятельность требует умения говорить «нет». У нормальных людей принято делать личные жертвы — от простой вежливости до взаимопомощи. Такова мораль личных отношений. Люди ценят отношения, однако иногда жертвы становятся чрезмерными, потому что некоторые научаются пользоваться этим к своей выгоде. В таких ситуациях человек, уступая просьбам и незаметному давлению, начинает постепенно приносить в жертву самого себя — ради хороших отношений, ради друзей, ради людей. Подчинение переходит в зависимость, почти такую же как и другие зависимости от которых трудно избавиться.

Самостоятельность психологическая сочетается с материальной, финансовой. Один из методов контроля нижестоящих — лишение их материальной независимости. Для этого не только сокращаются возможности доходов, но и увеличиваются необходимости трат, навязываются потребности, раздаются подачки. Независимость требует умения контролировать себя, ограничивать свои потребности и желания. Часто материальная кабала — следствие психологической. Конечно, если насилие велико, если нет возможности заработать на самое необходимое, независимость может потребовать слишком много сил. Однако гораздо чаще люди сами лезут в кабалу, имея все возможности жить скромнее и свободнее. Причем чем больше у них есть, тем больше им хочется, тем сильнее они готовы пресмыкаться.

Как видите, самостоятельность требует многого, она требует идти и против стада, и против собственной стадной природы. Это трудно — но такова цена свободы.

До встречи.

 

30 Причины зла

Здравствуйте. Наша сегодняшняя тема может показаться бессмысленной. У добра нет причин, а значит все причины так или иначе ведут к злу. Вы скажете — но ведь свободные люди тоже могут творить зло! Нет, не могут, это невозможно по определению. Вы возразите — но зло возможно только в паре с добром! Вне свободы зла не существует! Да, но есть важный нюанс. Отказ от договора — это победа детерминизма, подчинение ему, что кажется вполне естественным — ведь свобода непредсказуема и не гарантирована. Однако, одно дело движение вперед и совсем другое — откат назад, отказ от уже завоеванной свободы. «Функция» зла — служить отправной точкой, а не конечной целью. Детерминизм лишь помогает определять направление, а не задает его, позволяет достичь согласия, а не помешать ему. Свободный человек не может отказаться от свободы. Если «свободные» люди выбирают оставаться гомо-сапиенсами, их «выбор» должен иметь причины, он не может быть свободным. Мы уже как-то касались этого вопроса, давайте обсудим его подробнее.

Для начала отделим ошибки, разовые промахи от систематического поведения. Отказ от договора относится ко второму случаю. Ошибиться может каждый, но этичный человек раскается и постарается исправить положение. Такая победа детерминизма случайна, временна. Систематическое же поведение имеет мировоззренческую основу, оно связано с жизненными установками субьекта, с его сутью, с его природой. Но если природа человека — сопротивляться детерминизму, откуда он в поступках людей? Может человек пока еще «социальное животное», а свобода — лишь иллюзия? Социальный детерминизм — бедность, кризисы, банкротства, революции и т.п. — есть проявления слепых социальных сил, но сами эти силы, эти социальные закономерности, возникли изза действий людей. Соответственно, причины зла кроются в людях. Возможно, социальные закономерности пока еще не познаны, а средства борьбы с ними не найдены. Но это не проблема — если люди участвуют в договоре, они рано или поздно найдут способы преодолеть любые силы. Другое дело, если люди отказываются от договора. Тогда их действия должны быть детерминированны. Как это может быть?

Возможно, они не понимают что такое договор? Едва ли. Правильная организация общества требует глубокого понимания этики, однако для большинства обыденных ситуаций чтобы вести себя правильно достаточно интуитивного ощущения добра и зла, примитивного согласования интересов. Тем не менее огромное число людей пренебрегает даже этим. Вместо этого они выказывают недоверие, зависть, ревность, злость, ненависть. Такое может быть только в одном случае — когда человек не видит смысла в жизни, не может выбрать правильную цель, не способен проявить свою свободную волю. Почему? Потому что в этом случае он подчиняется зову природы, ориентируется на естественные потребности. А поскольку при этом он понимает, что и другие поступают так же, он рассматривает их как врагов, соперников. Его разум парализован, подавлен эволюционной психологией выживания, борьбы. Если критическое число членов общества ведет себя подобным образом, оно становится похоже на огромное стадо социальных животных, где каждый вынужден преследовать эгоистичные интересы. Оно приобретает жесткую иерархическую структуру, пронизывается социальными силами, противостоять которым в одиночку уже невозможно.

Откуда берется неясность со смыслом жизни? Причин несколько и первая из них — непонимание разницы между добром и злом, невежество. Первая она потому, что способность сделать моральный выбор, которая отличает человека от остальных обитателей животного мира, начинается с умения видеть зло. Почему это так?

Понимание мира состоит из двух слагаемых, понимание примитивной материи сводится к пониманию причин, понимание сложной — к пониманию целей. Понимать примитивную материю может любое высокоразвитое существо — для этого достаточно уметь наблюдать и запоминать. И хотя этот метод не гарантирует 100% истинности, он дает неплохие результаты. Пригрозите битой собаке палкой и вы увидите — она прекрасно знает, что будет дальше. Однако для понимания целей, а именно к этой категории относится добро и зло, собственного мнения недостаточно. Тут мало видеть и помнить — необходимо общаться и обмениваться идеями. Причем знание о самом этом факте не является тайной — ибо разум возможен лишь в обществе, способность мыслить начинается с языка, со способности общаться. Соответственно, если мыслящее существо отказывается от договора — это не потому что у него не хватает мозгов для понимания его необходимости.

А в чем тогда причина? В умственной лени, в нежелании думать. Такие могут понимать зло, когда оно касается их лично, но чем дальше, тем менее оно понятно. Тогда они полагаются на чужое мнение, нуждаются в стороннем руководстве. Они способны только следовать за кем-то, подражать. Это делает их легкой добычей более хитрых, кто эксплуатирует их лишая самого необходимого. И оказавшись в тяжелых условиях, глупцам уже некогда задумываться, даже если б они захотели. Они попадают в замкнутый круг, из которого нет выхода.

Придумать правильную цель трудно, но еще труднее — достичь ее. Куда легче сдаться, перестать сопротивляться, бороться с судьбой, с несправедливым обществом. Добро требует постоянных усилий воли, зло же происходит само собой, для него достаточно вообще ничего не делать. Отсюда вытекает вторая причина — человек понимает что такое добро, он хотел бы быть хорошим, но не может, у него не хватает сил, он не свободен в своих действиях. Например, он может оказаться рабом желаний, пристрастия к удовольствиям, к насилию, наркотикам. Или жертвой обстоятельств, влияния других людей. Скажем, человек может справиться со страхом наказания, но не может с жадностью — тогда он становится преступником. А если может с жадностью, но не может со страхом — будет слугой более сильных. Он также может оказаться рабом своей лени, и тогда он предпочтет содержание полезному труду. Но если содержать его некому, ему остается насилие, обман или попрошайничество. Часто ленивые люди выбирают близкие, легкие цели, которые ограничиваются их непосредственными нуждами, и которые, разумеется, имеют мало общего с общим благом.

Однако, в какой момент мы можем сказать, что уже свободны? Где провести границу? Возможно, человек обманывает себя, говоря что у него нет выхода просто потому что не хочет напрягаться, рисковать, принимать на себя ответственность. Я думаю — так обычно и есть, поскольку большинство населения живет в неплохих бытовых условиях и обладает достаточной свободой выбора, не требующего чрезмерного мужества. Такие «расслабленные» отгоняют от себя трудные мысли, дабы не признаваться в своем малодушии, они уклоняются от морального выбора, они стали рабами добровольно, у них просто нет достаточного желания что-либо менять.

Если глупцы обманываются искренне, слабым хочется обманывать себя. Поэтому они охотно воспринимают идеологические и религиозные установки, массовую пропаганду, стереотипы и образцы поведения. Они не могут управлять собой — не в обыденном узком смысле, а в сущностном, в нравственном. Они легко поддаются социальной дрессировке, насилию или угрозам, а потому являются послушным орудием зла. Им трудно иметь даже собственное мнение.

Если же субьект достаточно самостоятелен, он может выбрать зло осознанно. Так мы подходим к третьей причине — он может, но не хочет бороться, он творит зло, потому что не желает творить добро. Почему? Он смотрит вокруг и понимает, что вокруг враги, что все преследуют свои интересы — а почему он должен как дурак заботиться об общем благе? Он просто не видит смысла. И тогда смысл находится в насилии, в борьбе за свои интересы, за интересы своей группы. Такие считают, что сильный всегда прав, что все построено на насилии, что мораль — для глупых, правила — для слабых, а побеждают те, кто идет до конца. Для них есть только одна мораль — выживания сильнейшего.

Этот вид морального уродства можно обьяснить преобладанием чистой рациональности. Такие все отлично знают, им это много раз обьясняли. Они вообще могут быть очень умны. Но такую простую вещь они не понимают, ибо сам по себе рассудок, интеллект, еще не гарантирует моральности. Необходима целенаправленная, творческая работа разума. На примере развитых животных видно, что интеллектуальные способности лишь содействуют умножению зла. Чем умнее хищник, тем большее удовольствие он получает убивая жертву. Волки резвясь режут все стадо, а скажем, у ворон с умом не появилось никакой способности сопереживать — зато появилась способность выклевывать печень у жаб! Можно с уверенностью сказать, что если бы у хищников было еще больше ума, они получали бы истинное удовольствие от мучений своих жертв — в точности как получают дикари.

Характерно, что эта материалистическая психология подпитывается ни чем иным, как наукой. Наука пытается дать всему рациональное обоснование, но кроме детерминизма в основание положить нечего. Соответственно, мораль наука обьясняет взаимной выгодой, некими эволюционно возникшими нормами совместного проживания, и тем — возможно неосознанно, как ни странно это звучит в приложении к ученым! — морально оправдывает зло.

Рациональные злодеи, «злодеи-материалисты», склонны обманывать, манипулировать другими — глупыми и слабыми. Их цели, однако, практичны. Они хотят успеха, власти, денег и т.п., а потому ими также легко управлять — если пообещать или дать им это.

Если же гомо-сапиенс склонен к размышлению и достаточно умен, чтобы понимать абсурдность рациональных оснований добра, он придумывает себе оправдание и начинает творить зло под видом добра. Это — самая отвратительная причина зла. Почему? Моральное оправдание выдает индульгенцию на любые злодейства. Во имя добра можно творить все что угодно, выше добра нет ничего. «Злодеи-идеалисты» придумывают идеи для остальных — сочиняют идеологии, религии и иные теории, призывающие к насилию или покорности, меняющие местами добро и зло. Они философствуют, пребывая на содержании у власть имущих, просвещают молодых, направляют их энергию, они помогают строить и укреплять злое общество социальных животных. В качестве примера можно привести коммунистов. Мало кто мог так красиво расписывать свою высокую моральную позицию, свое обостренное чувство справедливости и горячее желание светлого будущего. Обещая прыжок в «царство свободы», они сумели морально отбросить массы в каменный век, сотворить столько зла, сколько до них не удавалось никому.

Но может, они ошибаются? Может, человек честно выбирает свободу, но понимает ее субьективно, он не понимает, что свобода требует договора, что ее нельзя присвоить, что она одна на всех? На самом деле он презирает других, не хочет унизиться до них — ведь он умен, его вполне устраивает та субьективная точка зрения, которую он выбрал и активно преследует. Поэтому по сути, отделить «идеалистов» от рассмотренных выше видов гомо-сапиенса не так легко. Ведь откуда берется их ложное общее благо? Из того же детерминизма, ему просто неоткуда больше взяться. Любой, кто не хочет слушать других, не хочет учиться новому, не интересуется этикой — кем бы он ни воображал себя — это злодей, поскольку все его идеи проистекают либо из его природы, либо навязаны ему извне. Он может честно обманываться или честно обманывать себя, но в любом случае он скрывает за абстрактными моральными ценностями корыстный, хоть не обязательно материальный интерес, который определяется его «социальным бытием». Им движет жажда славы или власти, чувство превосходства или зависти, обида или месть, но все это кажется ему в высшей степени правильно и справедливо.

Данный вид гомо-сапиенса не просто не знает что такое добро — он не хочет этого знать. Однако мы видели, что и остальные разновидности моральных уродов — те, кто не знает, не может или не хочет — в сущности тоже не хотят знать. И это логично, ведь отказ от договора есть отказ от истины. Но откуда берется это нехотенье, это отсутствие доброй воли? Единственная возможная причина — неполноценность разума. Индивидуальная воля — следствие коллективного разума. Общество предоставляет каждому возможности свободного выбора, ожидая взамен вклада в общее благо — в новые возможности для всех. Если субьект отказывается от общего блага, он не обладает достаточным разумом, чтобы проявить волю к пониманию этого. Одновременно, он обладает достаточным разумом, чтобы проявить волю к отказу. Но отказываясь приносить пользу, ставить перед собой достойную цель, субьект становится агентом, пособником детерминизма, превращает обьективное зло в актуальное, конкретное и безусловное. За что он, в отличие от неразумных животных, несет полную ответственность.

До встречи.

 

29 Что такое зло?

Здравствуйте. Конфликты этики и героической морали по поводу насилия могут вызвать недоумение — а как же быть со злом? Разве зло не подлежит полному уничтожению? Чтобы разобраться, нам надо сперва точно определить «зло». Увы, как и в случае добра, общепринятого определения пока нет. Верующие и философы-деисты считают, что зло — недостаток добра, отступление от божественного порядка, несовершенство. Это логично, если признавать Бога реально существующим, правда тогда неясно почему всемогущий и всеблагой Бог терпит зло. Для тех, кто не верит в бога, предпочтительнее считать наоборот, добро отсутствием зла. Например, если зло — страдания, то добро, соответственно, их отсутствие. Материалисты, как ни странно, ближе к верующим. Они любят считать, что добро — это счастье, изобилие, всяческие удовольствия, а зло — нехватка всего этого. Существуют и более интересные концепции. Например, философ Платон считал, что добро относится к миру идей, а зло – ко всему чувственному, видимому, материальному.

Очевидно, поскольку зло и добро — антиподы, в чем-то верны все эти точки зрения. Как дело обстоит с точки зрения этики? Наш предыдущий анализ показывает, что правильнее считать не зло отсутствием добра, а наоборот — добро отсутствием зла. Эта асимметрия обьясняется проблемой существования свободы. Именно так, преодолевая зло, мир движется к ней, и первый шаг к договору — согласие относительно того, что может быть познано, чье существование не вызывает сомнений.

Однако несмотря на это, определить зло непросто. Если попробовать от противного, как мы в свое время определяли свободу, мы окажемся в заколдованном круге — мы не можем определить противоположность того, что определить нельзя. В самом деле, свобода противостоит всему детерминированному миропорядку, должное отрицает все сущее. И если мы отождествляем свободу с добром, выходит, все сущее — зло! Но детерминированный, закономерный окружающий мир, и мы вместе с ним, наше физическое тело, не могут быть 100% злом! Ведь во всем этом есть что-то хорошее, что нам нравится!

Скажем, удовольствия — благополучие, здоровая работа организма — являются следствием детерминизма и одновременно это важные составляющие полноценной жизни, счастья. Или возьмем смерть. Явное зло, но одновременно — лишь проявление биологического детерминизма, неизбежности, без которой не было бы рождения, не было бы самой жизни. Или природная катастрофа, катаклизм со множеством жертв. Тоже несомненное зло, но при этом — игра слепых сил природы, нормальные процессы формирования геологических структур, без которых не было бы нашей планеты. Мы видим, что детерминизм на самом деле полезен, прежде всего для самой свободы. Благодаря детерминизму, мы не только можем существовать, мы можем познавать мир, можем становиться свободнее — преодолевать одни законы при помощи других, использовать детерминизм против самого себя. Да и вообще, все что мы чувствуем — это именно детерминизм, внешние и внутренние силы. Мы даже свободу чувствуем благодаря детерминизму — мы вспоминаем о ней когда теряем ее!

Как же тогда определить зло?

Начнем с того, что вспомним как мы определяли добро — надо исходить не из материальной реальности, а из нашего отношения к ней. В природе есть свобода и детерминизм, но добро и зло имеются только у людей (вернее у любых мыслящих существ где бы они ни находились). Свобода — обьективное свойство мироздания, но поскольку свобода проявляется все лучше, поскольку мироздание движется в ее сторону, мы считаем ее абсолютным добром, его обьективной целью, и соответственно ориентируемся на нее в своих действиях. Тогда по аналогии, детерминизм, будучи противоположным свойством мироздания, должен расцениваться разумом как обьективное зло.

И, как ни странно, это действительно так. Поскольку наша цель — улучшить мир, все существующее нас не устраивает, оно отталкивает нас. Но отталкивать может только зло! Даже удовольствия могут быть злом, и не по таким очевидным причинам, как их излишества или осуществление за счет других — сколько бы мы ни получали удовольствий, мы все равно неудовлетворены, мы все равно склонны считать отпущенное природой, включая время жизни, недостаточным. Но раз наша цель — улучшить имеющееся положение дел, оно содержит в себе зло, пусть и не очень большое.

И все же данное определение явно слишком широко, слишком абстрактно, ведь детерминизм может быть как полезен, так и вреден для нас. Очевидно, именно тут следует искать ответ — надо как-то отделить полезный детерминизм от вредного.

К счастью, как и всегда со свободой, мы отлично чувствуем что вредно — даже если не можем твердо знать что полезно. Именно в этом смысл слов «принуждение», «насилие» и множества им подобных. Недаром разумное, практическое понимание свободы — отсутствие насилия. Что такое насилие? Это направленные на человека силы, то чему он сопротивляется или подчиняется, даже если не осознает этого. Или бывает он обманывается и подчиняется тому что кажется благом. Да, насилие может выглядеть привлекательно, соблазнять, но за всем этим стоит детерминизм, который заставляет нас следовать своим непреложным законам. Насилие мешает нашей свободе, мешает выполнять наш моральный долг, который всегда нацелен на преодоление сущего. В этом преодолении проявляется наша свободная воля, которая заключается не только в свободе действий, но и в свободе мыслей, творчества, идей. Отсюда проистекает например насилие информации, невежества, всего того, что задает рамки творчества, ограничивает его возможности. Или насилие лжи, эмоций. Творя, человек стремится создать новый мир и тем выразить свою личность. Насилие же стремится разрушить созданное, а человека превратить назад в раба законов, сделать из него автомат, лишить разума.

Значит зло — насилие? Но ведь и насилие может быть полезным — если восстанавливает справедливость, предотвращает зло, защищает свободу. Тогда значит важнее не вред, а польза? Именно! Ответ в том, какова цель действий. Полезные действия всегда имеют правильную цель — свободу. В частности, если наша цель правильна, можно сказать, что, например, и здоровье, и само наше физическое существование опирается на полезный детерминизм, пусть даже этой пользы кажется нам недостаточно.

К сожалению, мы не всегда можем сказать, какой именно детерминизм окажется полезен, ведь творчество непредсказуемо. Более того, мы можем менять наши средства, а значит полезный и вредный детерминизм могут меняться местами. Тем не менее, опираясь на свободную цель, мы могли бы определить полезный детерминизм как «относительное» зло, зарезервировав термин «абсолютное» зло для такого детерминизма, который ни при каких обстоятельствах не может быть полезен. Правда, поскольку мы считаем свободу абсолютным добром, а зло определяем относительно добра, термин «абсолютность» не слишком подходит к злу. Возможно, тогда лучше считать относительное зло относительным добром, а понятие «зло», как и понятие «насилие», оставить для вредного детерминизма.

Но возможен ли такой, 100% вредный детерминизм? Конечно. Наверняка некоторые процессы разрушения не могут оказаться полезными. К сожалению, обычно мы не знаем этого точно. Даже смерть и катаклизмы, несмотря на явный вред, могут нести некую пользу. Тем не менее есть один случай, когда мы можем быть абсолютно уверены во вредности детерминизма. Это случай, когда цель разумного существа неправильна, когда целью становится что-либо кроме свободы. Тогда мы имеем дело с насилием ради насилия, с детерминизмом ради детерминизма. Такие субьективные, не согласованные с другими цели либо проистекают из внутренней природы, инстинктов, либо есть следствие внешнего насилия — но так или иначе они детерминированны. А поскольку существо обладает зачатками разума, оно теперь препятствует другим разумным существам, чинит насилие, становится агентом детерминизма, его проводником. Отсюда вытекает, что зло эквивалентно отказу от договора, отказу от свободы.

Если детерминизм в целом — это обьективное, независимое от нас зло, то отказ от договора — зло практическое, конкретное, человеческое. Отказ от договора неизбежно влечет за собой насилие, независимо от того, осознанный он или нет, тайный или явный. Если человек не участвует в договоре, его действия мешают остальным, а значит являются насилием — неоправданным, излишним и чрезмерным. Вспомните, когда мы пытались определить свободу, мы решили, что самым близким к ней понятием, понятием отражающим нашу общую цель, будет именно договор. Соответственно, отказ от него — точное определение практического зла.

Вы спросите — а разве человек не может не участвовать в договоре и при этом не причинять никому зла? Не может! Человек — часть общества, а общество — это договор. Человек не может отделиться, отграничиться без того чтобы перестать быть человеком. А значит, чтобы он ни делал вне договора превращается в зло, даже если вред от этих действий сразу не виден. Так, если человек строго следует законам, честно работает, голосует за «прогрессивные» партии — он может быть надежным винтиком государства, ведущего агрессивную войну. Вы скажете — но если общество основано на насилии, при чем тут договор? Что еще тогда остается человеку? Ему остается искать способы содействия договору. Все остальное, любые действия не нацеленные на заключение договора — лишь продолжении привычного, пусть даже необходимого зла, но от этого не меньшее зло.

Как выглядит, как проявляется зло? Оно начинается с того, что люди отвергают идею договора, не желают знать об этом, задуматься. Соответственно, они игнорируют мнение других, действуют сами по себе, не пытаясь согласовать свои намерения. Еще хуже, если заранее знают, что их действия не одобряются теми, кого они затрагивают. Ну и крайняя степень морального уродства — когда уже само существование других ставится под сомнение. Она присуща, неудивительно, всевозможным власть имущим и их обслуге — чья цель, изначально, унизить слабых, обобрать честных, уничтожить несогласных. Мы видим, что существуют меры, степени зла, соответственно его вреду. Чем непоправимее вред, чем тяжелее страдания, чем вероятнее повторения, тем зло больше.

Как мы говорили вначале, люди редко осознанно творят зло. Им нравится обманывать себя, придумывая удобное «добро». Самое простое подобное добро — личное и семейное благополучие, собственный успех. Более хитро устроено «коллективное» добро, а на самом деле групповой эгоизм — интересы клана, ордена, народности. Бывает, люди следуют придуманному кем-то учению и отвергают все остальные. К примеру, есть сторонники Будды, Конфуция, Моисея, Христа, Магомета, Маркса. Такие видят добро в верности учителю и, нередко, в истреблении «ложных» учений.

Здесь мы подходим к роли этики. Этика предлагает всем найти общий язык, осознать общий интерес, заключить один договор на всех. Только она дает правильное понимание добра. Добро — то что получается в итоге общего договора. Или можно сказать, добро — сам договор, поскольку это единственное средство достижения истины, и будучи единственным правильным средством, он ведет к правильной цели. Зло же — любые идеи и действия, идущие вразрез общему договору. Отсюда кстати видно, что зло подлежит полному уничтожению — по мере заключения и расширения пространства договора.

Вы скажете — выходит сейчас почти все люди творят зло, раз они не знают об этике! Но как это согласуется с обьективностью этики, с тем что люди и так ей следуют? Да, будучи обьективной, этика действует даже когда человек не осознает ее. Как и свобода, она реализует сама себя. Каким образом? Она требует от человека общаться, познавать, творить, а не идти к свободе наощупь. Именно отсюда появилась и идея договора, и определение зла, которое мы сейчас нашли. Этика превратилась в своего рода руководство, а потому следующий шаг — осознать новые этические идеи, понять их. Только так можно отличить правильные мотивы от ложных и в итоге достичь обьективного добра. В этом и смысл наших бесед. Вот почему добро теперь начинается с этики, а человек, который не знает об этике, но «честно работает и никому не желает зла» — на самом деле соучаствует в нем.

До встречи.

 

28 Где начало (и конец) подвига?

Здравствуйте. Неумение справиться со своими предрассудками отражает нашу зависимость от природы, нашу несвободу. К счастью, люди обладают волей — способностью преодолеть эту зависимость. И хотя сила воли обычно невелика, иногда люди совершают поступки удивительной силы. Мы называем их подвигами.

Преклонение перед подвигом, возведение его в идеал, очевидно, необходимо для свободы, поскольку без него наше движение к ней было бы невозможно. Однако этика не может одобрять подвиг — ведь свободы равно достоин каждый, свобода не может быть уделом избранных. С другой стороны, жертвенная мораль тоже не может требовать подвига, кроме разве что исключительных случаев, ведь забота о близком человеке обычно взаимна, близкие отношения связывают, роднят людей.

Чтобы разобраться, давайте попробуем уточнить границу между этикой и героической моралью. Что касается жертвенной, то тут в принципе дело понятно. Жертвенная мораль ценит конкретного человека, героическая же превыше всего ставит абстракции — идеи, понятия, принципы. Именно они достойны подвига! И хотя вероятно первоначальной идеей было вполне конкретное «мы», отдельные члены коллектива постепенно стали менее важны. Так возникла граница не только между видами морали, но и между гомо-сапиенсом и человеком — ведь это только человек способен ценить идеи выше людей.

Сложнее обстоит дело в случае этики. Этика тоже ценит идеи. Но идеи бывают разные, и главное их качество — они бывают правильные и неправильные. Героическая мораль не умеет определять правильность, в этом причина почему люди часто самоотверженно бьются неизвестно за что, например, за интересы тех, кто их обманывает. Этика умеет увидеть правильную идею. Вы скажете — но ведь это свобода делает идею правильной, а цель в обоих случаях как раз свобода! Конечно. Но вспомните ее загадочную сущность — свобода неуловима, она достигается только такими же свободными средствами. Иными словами, достижение правильной цели неотделимо от правильных средств. Но героическая мораль не понимает этого. Для нее результат важнее средств, а отсюда — не только подвиги, но и ошибки.

Вы спросите — но чем разница средств? Ведь этика тоже требует воли, тоже требует преодолеть свою природу! Действительно. Возьмем договор. Верность своему слову — это несомненно насилие над собой, это преодоление преград, желаний, потребностей. Такова природа обещания — оно означает определенность будущего, заданность последующих действий. Или творчество. Когда человек творит, скажем изобретает самолет, он тоже преодолевает себя — не просто свою лень и усталость, но и свои ошибки, невежество, ограничения. Или даже свой страх, когда испытывает его. Да и вообще, свобода требует обязательного изменения мира, созидания, а значит и усилий воли. Проявление воли — это всегда хоть чуточку подвиг, ведь в природе нет воли, там только инстинкты!

И тем не менее этика полагается на согласованные действия, которые в идеале не требуют героизма. Героизм — всегда неудача этики. Это значит что-то где-то недодумано, не учтено. Этика не может требовать героизма, поскольку она не может требовать жертвы — она учитывает все интересы, а жертва не является естественным интересом свободного человека. Ведь что такое жертва? Это всегда преодоление себя до степени некоторого пусть малого, но ущерба. Но ущерб себе — не победа над детерминизмом, а поражение. Человек, понесший ущерб теряет свою свободу. Преодоление детерминизма не должно сводить его в могилу!

Вы возразите — но отказ от удовольствия тоже может нанести ущерб! Что, например, если подавление своей природной агрессивности делает человека больным, неврастеником? Этичное поведение, да еще в неэтичном обществе, вполне может быть героизмом, доступным лишь избранным! Как же быть? Где провести границу подвига? Там, где, как мы уже говорили, люди сами чувствуют — какое поведение является нормальным, доступным каждому, а какое — необычным, требующим слишком много сил. Например, вести себя скромно, не обманывать, не пользоваться слабостью других — вполне доступно каждому. Однако сказать правду, когда это нанесет огромный ущерб — например, лишит жизненных перспектив, похоронит надежды на будущее — уже под силу немногим.

Можно ли определить эту границу более формально? Можно. Как только люди осознают эту границу, они смогут заключить договор и тогда нормальное поведение будет областью этики. Ведь это именно приемлемые усилия для всех и позволяют заключить договор — договор не должен требовать от людей героизма! Если же люди не могут договориться, если договор требует невыполнимого, остается борьба — и тогда люди руководствуются героической моралью. Отсюда кстати видно, что найденная граница переменчива — она двигается с прогрессом. По мере уменьшения насилия в обществе приемлемым становится все менее явное насилие. Человек как бы теряет свои бойцовские качества, становится более расслабленным и уязвимым.

Необходимость перехода указанной границы может служить признаком чрезвычайной ситуации — когда следование этике становится невозможным для среднего человека, это выше его сил. Это значит ни общество, ни люди еще не готовы к такой ситуации — они не выработали правильных средств, не создали механизмов. Договор невозможен и нужны особые меры, чтобы справиться с ситуацией. Например, началась война. Ожидать, что люди честно договорятся, кто пойдет в атаку, а кто поедет в тыл, едва ли возможно. Сказанное проясняет смысл героической морали. Поскольку подвиг — ответ на чрезвычайные обстоятельства, он, несмотря на личный свободный выбор, в некотором роде является вынужденным. Можно сказать, что ущерб сопряженный с подвигом оправдан, поскольку обстоятельства влекут за собой еще больший ущерб, хоть допустим, и не конкретно человеку, принимающему решение.

Подытоживая заметим, что схожесть героической морали и этики в том, что в обоих случаях люди противодействуют насилию и преодолевают его. Разница в методах. Этика — мирное, длительное, согласованное противодействие, не наносящее никому ущерба, а напротив, расширяющая общую, уже завоеванную свободу. Героическая мораль — это активное противодействие, риск и ущерб, это противоборство требующее всех сил во имя свободы будущей.

Поскольку героическая мораль требует чрезмерного насилия над собой, она может оправдывать и насилие над другими — не только врагами, но теоретически даже соратниками. Дело в том, что насилие разрушает основу договора, теряется чувство равенства. Вы спросите — зачем нужно насилие к соратникам? Затем, что не все способны на подвиг. Но тогда как сочетается насилие с добровольностью подвига? Да, к подвигу нельзя принудить, но коллективное давление помогает преодолеть трудности. И здесь уже возможен конфликт этики и морали. Если бы все были способны на подвиг, мораль была бы не нужна — люди могли бы договориться в любых условиях и легко стать свободными. Однако не следует сводить любое насилие в коллективе к героической морали — у насилия всегда полно причин. Героическая мораль лишь оправдывает насилие направленное в сторону свободы — то, которое помогает преодолеть слабость человека, организовать дисциплину, предотвратить злоупотребления властью, уменьшить несправедливость. Метод героической морали — ответное насилие, но поскольку это все же насилие, оно может конфликтовать с этикой.

Отмеченное разрушение основы договора обьясняет также почему возможны ошибки в целях борьбы. Вне договора правильность невозможна. Посему героическая мораль не может обойтись без этики. Указывая правильную цель, этика придает смысл борьбе. Увы, часто, когда люди борются, они знают против чего, но не знают за что. В этом причина, почему люди вообще иногда воюют, вместо того, чтобы договориться. В этом также причина, почему побеждая, они не останавливаются, а превращают победу в бессмысленное насилие над побежденными. В этом же причина почему вместо того, чтобы обьединиться в борьбе против общего врага, они грызутся между собой, видят врага друг в друге. Так, воюя за свободу народа, одни желают «свободного рынка», а другие — «социальной справедливости». Понятно, что победа в таких условиях сомнительна.

В свободном обществе героическая мораль, теоретически, будет излишней. Но не сейчас. Указывая цель, этика не требует насилия, она предлагает достигать ее путем договора, однако если он невозможен — она бессильна. Эта ситуация характерна для насильственного общества, где отсутствуют свободы, нет политических прав, где человек не может найти работу, получить образование, узнать правду. Тогда его основной мотив освобождения — героическая мораль. Или, скажем, этика требует безусловного восстановления справедливости. Однако как быть, если общество настолько несправедливо, если нет возможности сделать это законными методами? Приходится заменять правосудие местью. Месть, т.е. наказание вне договора, гарантирует высокий риск, а значит это дело героической морали. Отмечу, что этика не требует в общем случае наказания, ведь восстановить справедливость можно договором и честной компенсацией.

Отсюда видно, что этика лишь терпит героическую мораль как необходимое зло. Она не одобряет ущерб, но терпит, главным образом, ответное насилие. Этика требует его соразмерности — и в наказании, и в мести, и в борьбе. Насилие ни в коем случае не должно быть чрезмерным. Этика словно указывает черту после которой насилие становится неправым. Что бы выяснить как это происходит, рассмотрим взаимодействие этики и героической морали.

В случае коллективной борьбы существует проблема соразмерности как внутреннего насилия, насилия к соратникам, так и внешнего — между противниками. Внешнее и внутреннее насилие должны быть равны. Если мы имеем дело с агрессией, для ее отражения подключается героическая мораль, поскольку этика не может требовать насилия. Но сразу появляется возможность конфликта. Героическая мораль нацелена на полное поражение врага, ее цель — победа. Этика же ставит целью свободу. В чем разница? Этика требует достигнуть мира путем договора, т.е. баланса интересов. Стремление к полной победе может повлечь неоправданное насилие к побежденным. А когда бывшие враги предлагают договор, такая позиция превращается в безусловное зло — в стремление к господству, к доминированию, к власти. Если же борьба умышленно затягивается, это может породить групповой эгоизм, пренебрежение нормами морали в отношении потенциальных противников. Это ошибка героической морали оказавшейся без этики — борьба за свободу пересекла этическую черту и превратилась в борьбу за несправедливость.

Можно сказать, что если этика ищет баланс, то героическая мораль его восстанавливает. При этом этика не позволяет достигнув баланса, нарушить его в другую сторону. Этика всегда требует договора — справедливости, компенсаций, мира и учета общих интересов.

Сходным образом обстоит дело внутри коллектива. Чрезмерное внутреннее насилие в ответ на внешнее разрушает коллектив. Тогда оно воспринимается как несправедливость и этика требует ее устранить. (Поэтому, кстати, власть часто выдумывает врагов — дабы оправдать свое насилие.) Если требование этики не выполняется, героическая мораль борется уже с внутренними врагами — с теми, кто осуществляет насилие над соратниками. Т.е. насилие морали направлено как вовне коллектива, так и внутрь его. И пока она подчиняется этике, она укрепляет коллектив, окруженный врагами.

Однако, что случится, если внешних врагов нет? Тогда этика будет против любого насилия, а значит — и против героической морали. Да, коллективная борьба рождает чувство сопричастности, вовлеченности, смысла существования. Но этот смысл — временный! Выживание и победа не могут быть вечной целью. Срок годности морали ограничен — это только чрезвычайные ситуации. Слишком длительная борьба приводит к моральной усталости, отчего обьединяющее насилие костенеет, способствует появлению иерархии и несправедливости, а борьба замыкается внутри коллектива. Так исчезают бывшие герои — революционеры, повстанцы, святые, а их сообщества вырождаются в секты и банды. Вне этики героическая мораль бессильна.

До встречи.

27 Границы и люди

Здравствуйте. Граничные проблемы между сферами, да и граничные проблемы вообще — не частный случай, а правило. Сама жизнь, движение к свободе — это постоянное разрешение пограничных вопросов, это движение от плохого к хорошему, а от хорошего к лучшему. Понимание окружающего мира как раз и заключается в способности правильно проводить границы, определять, и чем лучше люди пытаются в чем-то разобраться, тем больше им приходится проводить границ. Наше путешествие в мир морали мы тоже начали с деления ее на части. Сперва мы отделили жертвенную мораль, потом героическую и так добрались до обьективной этики. Мы провели границы, но не определили их точно. Да и как это возможно? Отделить черное и белое легко только в простых случаях, а уж в морали, как показывает история, все вообще чрезвычайно запутано.

И тем не менее без этого не обойтись. Граничные ситуации чреваты конфликтами. Конфликт между семьей и обществом по поводу детей — один из них. Упомянутые в прошлый раз неэтичные практики, размывающие сферы общества — это тоже следствие подобных конфликтов. Избежать их по-видимому невозможно, ведь личная сфера неформальна, и значит по крайней мере с одной стороны границы нас будет вечно поджидать сюрприз. Однако, чем лучше мы понимаем разницу между сферами, тем проще конфликт предотвратить и разрешить.

Граница между личной и публичной сферами — по сути граница между этикой и жертвенной моралью. Она не проходит только по краю близких отношений, если так можно выразиться. Мы не только постоянно сталкиваемся с незнакомыми людьми, видим их, слышим — а потому вынуждены думать о них, взаимодействовать с ними. Мы осведомлены о существовании миллионов других людей, которых также необходимо принимать в расчет, учитывать их интересы. Для жертвенной морали достаточно просто знания о ком-то, чтобы налагать на нас моральный долг — и не всегда он вписывается в формальные рамки.

Как же разграничить сферы общества? Легкий и неверный путь — опереться на физическое пространство: «с глаз долой — из сердца вон», «мой дом — моя крепость», правило «вытянутой руки», правило «двух секунд» и т.п. Однако уже вблизи это не работает. Как ограничить вторжение в личную сферу звука? Запаха? А взять внешний вид или вид из окна? Что делать, если чужая одежда вызывает отторжение? Как быть, если вы попали в час пик, в толпу, в давку? Моральная граница не проходит в пространстве, она проходит в голове.

Возьмем простую бытовую ситуацию. Вы оказались в ограниченном пространстве с незнакомым человеком, например, на лестнице, в лифте, на тропинке. Этика требует от вас не причинять незнакомцу неудобств. Но мораль призывает сделать для незнакомца что-то хорошее. Почему бы не улыбнуться, говорит она, не поздороваться. Вы скажете — но разве не причинять неудобств мало? А с другой стороны, разве улыбка — это жертва? Она вполне может быть требованием этики, формальной нормой. Вот так, столкнувшись с незнакомцем, мы на самом деле столкнулись с границей, когда не ясно — где кончается одно и начинается другое. Та же вежливость. Этика запрещает, она не требует конкретных действий, кроме тех, где человек сам согласился с правилами. Но вежливость не может быть таким правилом, поскольку она не оставляет выбора — в личных контактах вежливость обязательна, а это — явный признак морали.

Возьмем более сложную ситуацию. Вы нанимаете на работу и вам необходимо оценить человека обьективно, с точки зрения потребностей компании. Но, честно говоря, разве это возможно? Ваша оценка всегда субьективна, вы неизбежно опираетесь на ваш личный опыт даже если честно стараетесь понять человека, разглядеть его личность. А друг он вызывает у вас смешанные чувства? Вдруг он принадлежит другой расе? Говорит с акцентом? Инвалид? Многие ли могут обьективно отнестись к инвалиду? А если еще хуже — вдруг это ваш знакомый? Как можно обьективно отнестись к знакомому? Как избавиться от стереотипов, избежать дискриминации? Как отбросить личные ощущения и сделать строго формальные, правильные выводы?

В последнем случае, когда личные отношения накладываются на общественные, возникают совсем запутанные ситуации. Скажем, где граница между невинным обсуждением новостей между знакомыми и передачей информации, которая поможет человеку, даст ему преимущество? Где граница между желанием оказать мелкую услугу знакомому и нарушением принципа равенства возможностей? Между нежеланием портить отношения с сотрудником и обязанностью сообщить о его промахе? Между преданностью фирме и верностью долгу?

Ключевой граничной проблемой является дробление публичной сферы на неформальные и полуформальные коллективы. Общество — это не однородный бульон, оно все состоит из больших и малых организаций, обьединений, компаний, ассоциаций, клубов. Людям свойственно образовывать группы, обьединяться по интересам. Однако, очевидно, что есть коллективы этичные, без которых общество не может работать, а есть — неэтичные, которые его разрушают. Например, существуют партии, кланы и тайные группы, нацеленные на борьбу за ресурсы, за власть. Но с другой стороны отстаивать свои интересы могут и законные организации — те же коммерческие компании. Если не общий интерес — в чем вообще смысл обьединения? Но тогда как определить что есть что? Как отличить этичную структуру от неэтичной?

Вы наверное скажете, что сегодня я задаю слишком много вопросов, но мало отвечаю. Попробую ответить. Во-1-х, очевидно, что неэтичны как неформальные связи, бизнес среди своих, контракты на доверии, так и любые неформальные сообщества, клубы, кланы и все, что связывает только посредством знакомства. Неформальное вообще противопоказано этике. Однако, во-2-х, возьмем такую структуру, работающую по формальным правилам, как орден, спецслужба или закрытая корпорация. Этична ли она? Очевидно нет. Но почему? Потому что важен принцип формирования сообщества. Изза того, что необходимо личное знакомство или личная рекомендации для приема в ее члены, подобную структуру можно назвать полуформальной. Именно в возможностях доступа человека в различные сообщества выражается его свобода. Причем этот же подход применим и к частям сообщества.

Наконец, в-3-х, возьмем полностью формальную организацию, скажем министерство здравоохранения или ассоциацию врачей. Как отличить, кто из них работает на общее благо, а кто — на свое собственное? Я думаю, маркер тот же самый — способ приема в члены. Если правила доступа установлены обществом и зависят только от него — это организация, теоретически полезная для всех. Когда доступ — и правила, и конкретные решения — зависит от самой организации — это признак неэтичной группы нацеленной на защиту собственных интересов. Впрочем, в данном случае мы не имеем права говорить, что организация размывает публичную сферу — ведь личное влияние тут исключено, просто она так устроена, что вход в нее доступен не всем. В данном случае мы можем говорить лишь о том, что публичная сфера неправильно устроена и ее надо улучшать.

Помимо сообществ, создаваемых людьми добровольно, существуют сообщества, созданные природой. Люди отличаются не только цветом глаз, и пока мы живем в мире разделенным культурными и этническими барьерами, построение свободного общества неизбежно упирается в проблему согласования соответствующих интересов. Понятно, что сущее для этики не оправдание. Границы мешают публичной сфере, она должна быть однородна, а люди — равноправны, поставлены в абсолютно равные условия. Иными словами, этика запрещает любые границы, будь то государственные или региональные, политические или культурные, точно так же как она запрещает автономии и диаспоры, поскольку они защищают не общие, а коллективные интересы.

Тем не менее, пока общество не способно справиться с этно-культурным детерминизмом, границы между людьми необходимо учитывать. А для этого их, как и другие границы, надо прежде всего четко определить. Тут мы попадаем в серую область, где этика не дает нам готового решения. В чем смысл этнических, культурных или исторических границ? В том, чтобы внутри них можно было сформировать однородную, свободную от дискриминации публичную сферу, где процветает взаимное доверие и все следуют одним нормам. Иными словами, где возможна самостоятельная правовая система, которая опирается, разумеется, на этическое ядро — общие ценности и общие цели.

Действительно, можно ли рассчитывать, что общество будет нормально жить, если на месте единого правового пространства существуют меньшинства, продвигающие собственные интересы? Если вместо общих ценностей существует мультикультура, «свобода совести», политическая борьба, и в итоге приходится силой насаждать толерантность к тем, кто не хочет быть толерантен к другим? Доверие и терпимость возможны только если люди хотят жить вместе, делят общую судьбу, имеют общую цель. Иначе неизбежна дискриминация. Что это такое? Деление на своих и чужих, неспособность или нежелание преодолеть стереотип, предрассудок, догму. Так, если некие этнические граждане заключают сделки только между собой, если некие верующие граждане пропагандируют исключительно единоверцев, если некие идейные граждане голосуют лишь за соратников — у их «совместного» общества нет будущего.

Как есть смысл провести границы? Я думаю, если людей живущих вместе можно назвать одним народом — а именно, они разделяют общие ценности и говорят на одном языке — однородная публичная сфера реальна. Тогда мелкие отличия можно сгладить и вынести за скобки, в личную сферу. Если же люди слишком разные, если они не хотят жить вместе, не могут избавиться от дискриминации — то границу приходится провести внутри общества, разделить его на более мелкие.

Иными словами есть два одинаково разумных и логичных решения — сегрегация и ассимиляция. Вы спросите — ну а потом? Что потом будет с этими границами? А потом, после размежевания, каждое общество сможет двигаться к свободе со своей скоростью, решая граничные проблемы путем равноправных переговоров, а не вражды, борьбы за собственное, единственно-правильное видение будущего. И это поможет наконец избавиться от власти, от партий и политической возни — вопросы общего будущего куда легче решаются не борьбой, а диалогом, не навязыванием воли большинства или меньшинства, а просвещением и убеждением, учетом всех мнений и поиском консенсуса. Общие ценности сделают реальным то, что сейчас выглядит как утопия.

Согласуется ли сказанное с этикой? Я думаю да. Ведь так делается шаг к общему договору, который пока невозможен в силу детерминизма. Вы спросите — но не приведет ли это наоборот, к еще большей вражде, ведь обособившись люди отдалятся, перестанут понимать друг друга? А расы? Если смешав всех вместе можно получить некую однородность, то разделившись люди начнут отличаться все больше и больше! В этом возражении есть рациональное зерно. Однако, во-1-х, надо иметь в виду, что если культурные интересы реально существуют, то этнические интересы — фикция. Почему? Потому что культура — необходимый компонент свободного общества, тогда как этничность не более чем генная солянка, которая будет перемелена биотехнологиями до неузнаваемости. Можно гарантировать, что уже скоро люди будут выглядеть гораздо более одинаково — и красивее! — чем сейчас. Расовые и этнические различия исчезнут навсегда.

Во-2-х, культурный интерес — это всегда движение к свободе. Поскольку культура служит формой, оболочкой этического ядра, принципиально между культурами нет разницы. Культура развивается тем быстрее, чем свободнее общество и чем больше накоплено ценностей, ведь творчество растет из существующего и чем его больше, чем оно разнообразней, тем лучше результат. Поэтому культуры сближаются, заимствуют и перерабатывают внешний материал, и в этом естественном, а не насильственном сближении и заключается правильный культурный интерес. Именно этот процесс виден в том, что люди всегда перенимают передовые культурные идеи, предпочитают лучшее — и в искусстве, и в быту. Только предоставив возможность каждому народу самому решать судьбу своей культуры, можно обеспечить и отсутствие конфликтов, и общее движение к свободе.

До встречи.

 

26 Моральные сферы общества

Здравствуйте. Необходимость целенаправленного улучшения человека — один из примеров ситуации, когда общество вмешивается в личную жизнь его членов. Повторю, причиной оправдывающей такое вмешательство является чрезвычайность ситуации. Могут ли существовать иные причины для подобного вмешательства? Да. Другой причиной может являться ситуация, сложившаяся в семье. Скажем, родители не желают принимать на себя необходимые обязательства по отношению к детям. Действительно, что делать, если родители не хотят, чтобы их дети стали людьми? Что, если они уродуют детей, губят их морально, психологически или даже физически? А если им просто плевать на своих детей?

Моральная интуиция подсказывает — надо что-то делать. Но на каком основании? Почему общество опять присваивает себе право вмешиваться в дела своих членов, когда они этого не хотят? С точки зрения этики у общества вообще не может быть такого права. С точки зрения жертвенной морали причин тоже не видно, поскольку чужие дети едва ли могут быть предметом посторонней заботы. Может, с точки зрения героической? Но вопрос выживания общества, когда отдельные родители ведут себя аморально, в данном случае уже не стоит. Похоже мы в тупике. Как же быть?

Начнем анализ ситуации с моральных сфер общества. Мы уже давно говорим о них, но все мимоходом. Сферы общества определяются видами морали. Ведь что такое мораль? Это те базовые ценности, мотивы, которые определяют взаимодействие, отношения между людьми, которые создают человеческое общество в отличие от инстинктов, порождающих стаи животных. Соответственно, своеобразная мораль придает отношениям своеобразный вид. Так, если люди питают друг к другу чувства, если они готовы делать друг для друга что-то хорошее или плохое — это личная форма отношений, личная сфера общества. Если люди остаются нейтральны, не знают друг друга и не собираются заводить близких отношений, им приходится руководствоваться четкими, формальными правилами. Так получается иная сфера отношений — публичная. Если люди обьединились для борьбы, если готовы рисковать ради общего дела и победы — их отношения приобретают иную форму. Впрочем, в нормальном обществе героическая мораль не порождает отдельной сферы, поскольку она действует лишь в особых случаях.

Как выбрать правильную мораль? Как избежать хаоса, сделать отношения ясными и бесконфликтными? Для этого необходимо уяснить, как работают моральные сферы, где и когда возникают те или иные мотивы. Прежде всего заметьте, что не сферы зависят от людей и их отношений, а напротив, отношения зависят от сфер. Это кажется обратным тому, что мы говорили. Ведь на первый взгляд, если у людей личные отношения, значит и сфера личная? Однако на самом деле люди живут не одни, они живут среди других, и следовательно отношения зависят от контекста. Потому мы и говорим о сферах общества, а не о формах отношений. Так, одни и те же люди могут оказаться и часто оказываются в разных сферах. Например, муж и жена дома принадлежат личной сфере, а, скажем, на службе в одной организации — публичной. И тогда на службе их поведение ограничено формальными рамками.

Разделить сферы, а точнее — определить свое отношение к человеку, бывает трудно. Ведь не всегда мы находимся дома или на работе. Гораздо чаще мы находимся на «нейтральной» территории. И тогда дело во многом зависит от степени знакомства и близости между людьми. Однако и тут нет ясности. Например, иногда между родственниками возникает отчуждение, неприязнь, и тогда они не хотят поддерживать близких отношений. А иногда, напротив, случайные люди вызывают симпатию. И тем не менее, несмотря на все трудности, сферы нельзя путать, иначе цивилизованное общество исчезнет и мы все окажемся в одной большой стае.

Сосуществование различных моральных сфер поначалу может озадачить. Почему вообще оказались возможны разные виды морали? Если они исключают друг друга, на основании чего мы решаем вопрос о правильности? Означает ли это, что есть еще какая-то «высшая» мораль, которая помогает нам решить вопрос выбора, помогает разделить общество на сферы и примирить все виды морали?

На самом деле конечно, нет никакой «высшей» морали. Этика обьективна. Но почему она терпит другие виды морали? Ответ в том, что свобода стоящая за этикой, в силу неопределенности своего существования, не может гарантировать нам победу в борьбе с детерминизмом. Свобода обязательно победит детерминизм, но где, когда и как — неизвестно. А значит так или иначе, где-то и когда-то, мы вынуждены подчиняться ему. Именно детерминизм стоит за жертвенной и героической моралью. Первая необходима нам, поскольку мы не в состоянии обойтись без нашей биологической основы, без рождения и смерти, вторая — поскольку не можем обойтись без коллективных усилий в борьбе за выживание. Однако важно понимать, что статус этих видов морали — подчиненный. Если возникает конфликт между этикой и иным моральным долгом, этика имеет приоритет — долг (даже включая воинский) невозможен без свободного выбора. Выше свободы нет ничего.

Необходимость провести границу между сферами люди почувствовали давно — когда придумали одежду, язык, личное жилище. Одежда и жилище — это тоже попытка отделить личное от общественного, огородиться от посторонних глаз. А язык — это средство договора, обмена идеями. Ведь личная сфера не требует развитого языка — любви не нужны слова. Тем не менее, до сих пор со сферами существует огромная путаница. Она кстати — еще одна причина навязывания универсальной любви, слепого гуманизма. Как хочется обьявить все общество одной большой дружной семьей! Поступиться неприятной справедливостью ради добрых отношений!

Вы никогда не задумывались, что значит быть профессионалом? Обычно полагают, что профессионал — это мастер своего дела, опытный специалист, талант. На самом деле нет. Сильным профессионалом может быть и молодой человек, а талант оказаться талантливым любителем. Профессионал — тот, кто знает «как», а значит, как ни странно, профессионал — тот, кто строго следует правилам, всегда и без исключений. Новичок может забыться, срезать углы, схитрить, показать себя самым умным и в конце концов оплошать. Профессионал знает, что правила придуманы не просто так. Это я к чему? В публичной сфере мы все — профессионалы. Обязаны ими быть. В публичной сфере мы не можем вести себя как вздумается. Эффективная публичная сфера — сфера порядка и закона. Контакты между ее членами должны быть строго регламентированы.

Но публичная сфера — это не только сфера нашей профессиональной деятельности, будь то политика, экономика, искусство или наука. Даже когда мы выступаем как пользователи, потребители, клиенты, мы следуем правилам — на дорогах и выставках, в магазинах и поликлиниках. Даже на отдыхе, когда мы расслабляемся и отвлекаемся от забот, мы не можем нарушать правила. Везде где есть посторонние — публичное пространство, будь оно физическим или виртуальным.

Только четко отделенные сферы могут нормально функционировать, только тогда близкие отношения могут привести к прочной семье, а формальные — к свободе и справедливости. Путаница же в отношениях, непонимание различий сфер ведут к тому, что сферы размываются и в конце концов исчезают, а общество разрушается и откатывается к архаичным формам, превращается в суррогат одной большой семьи, а вернее племени.

Признаки этого можно видеть в таких явлениях, как сговор, коррупционные связи, поклонение начальству, любовь к знаменитостям, кумовство и семейственность. Все это — примеры проникновение личных отношений в публичную сферу. Формы такого проникновения поистине безграничны. К ним также можно отнести местничество, этническую и религиозную солидарность, различные виды групповой морали, взаимные услуги «ты мне, я тебе», дискриминацию, профессиональные и классовые союзы, закрытые клубы и тайные секты, ложи и братства, в сущности — любые неформальные сообщества и связи. Ясно, что все это не только неэтично, но и губительно для общества.

Однако, не менее губительно и проникновение формальных отношений в семью. Так происходит, когда общество вмешивается в нее, регламентирует личные отношения, навязывает правила, которым там не место. Это и феминизм, и права «сексменьшинств», и борьба с домашним насилием, и семейное право с ювенальной юстицией, калечащей и развращающей детей, и даже такая на первый взгляд правильная вещь как подмена взаимной заботы между родными соцобеспечением. И конечно, меркантильность, расчеты в семье, попытки расписать обязанности, заключать брачные контракты. Личная сфера должна быть недоступна посторонним. Никого не должно заботить, что люди делают за закрытыми дверями, если это был их свободный выбор.

Так мы возвращаемся к тому, с чего начали — к детям. Откуда в данном случае берется необходимость, и главное — право, вмешательства в семью? Из того, что появляется угроза насилия по отношению к посторонним членам общества. Ведь ребенок вырастет и вступит в общество. Например, есть дефекты здоровья передаваемые по наследству, которые приносят проблемы не только их носителям, но и отражаются на окружающих. Если человек оказался недееспособен — это одна проблема, если его сделали таковым — другая. То же самое, если человек оказался «недееспособен» морально. Одно дело, когда это был его выбор, и другое — когда его таким воспитали. В обоих случаях мы сталкиваемся с осознанным причинением вреда обществу.

Соответственно, виновный должен согласиться с ограничениями своей свободы, в том числе со свободой размножения. Конечно, идеально, когда сам человек это понимает и принимает. А если нет? Тогда принуждение — единственный выход. Вы скажете — но ведь этот вред не актуальный, дети еще не выросли или даже не родились! Как этика может оправдывать насилие к человеку, который еще не принес никому вреда? Верно, проблема заключается в том, можно ли совершать насилие профилактически, зная, что человек лишь собирается сделать что-то плохое. Или даже, еще не собирается, а возможно соберется.

На мой взгляд, да. Потому что своим отказом человек фактически демонстрирует нежелание участвовать в договоре. Если он осознает, что он может принести вред и не хочет предотвратить этого, он фактически угрожает. Но угроза — это насилие! Таким образом, принуждение к человеку в этом случае есть не превентивное, а обычное ответное насилие.

Однако допустим, человек говорит — да, мои потомки проблемные, но я и мои родные берем полную ответственность за них, общество не будет ни в коем случае страдать. В этом случае у нас нет основания для вмешательства, ведь этика требует доверять человеку. Значит, надо оставить человека наедине со своими проблемами. Но как сделать так, чтобы это обещание, этот договор не мог быть впоследствии, когда уже ничего нельзя сделать, односторонне расторгнут? Как быть, если у общества нет средств гарантировать его выполнение? Скажем, дефектные дети родились, родители умерли, а родственники не в курсе обещаний и отказываются заботиться о них. Что делать? Очевидно, необходимо придумывать какие-то общественные механизмы.

Отсюда следует, что воспитание морально и физически полноценных детей должно стать частью общественного договора. Методы воспитания, как и само наличие детей (с учетом пожеланий общества, если таковые имеются) — личное дело, но когда дети появились, они приобретают статус «будущих участников договора». Это неизбежное и необходимое участие частично выводит детей из личной сферы — их жизнь, здоровье и воспитание попадают под контроль всех остальных участников договора. Можно сказать, что мы наблюдаем здесь границу между моральными сферами. Дети оказываются на этой границе — они принадлежат и личной, и общественной сферам одновременно.

До встречи.