34 Этика и личное счастье

Здравствуйте. Обрести счастье в борьбе удел немногих, да и само слово «борьба», согласитесь, отпугивает 🙂 В нем как бы концентрируется все, что в этике неприятно — тяжесть долга, проблемы выбора, напряжение сил… Вот почему хочется лишний раз спросить себя — а так ли этика необходима? Так ли обязательна? Обьективность этики имеет основание в свойствах мироздания. Но как же насчет нашего выбора? Если за эволюцией стоит направляющая рука, не оказываемся мы лишь безвольными слугами этой мохнатой руки? Обьективность придает этике истинность и одновременно перечеркивает нашу свободу. Однако, каков выбор? Без такого основания дело обстоит еще хуже. Этика не может быть субьективной — тогда это просто чье-то личное мнение. Потеряв опору люди обречены вечно путаться, не умея отличить добро от зла, правду от лжи, а истину от заблуждения.

Вопрос об основаниях морали — поистине главный вопрос бытия. Об этом говорит вся история моральных идей. Софисты Древней Греции полагали что у каждого своя мораль, каждый может выбирать те нравственные нормы которые ему нравятся. С софистами спорил Сократ, утверждая существование абсолютной моральной ценности. За софистами потянулись скептики, циники, эвдемонисты, утилитаристы, макиавеллисты. Лагерь противников обьективности, а по сути морали, и ныне не оскудел. В него входят плюралисты, прагматисты, нигилисты, экзистенционалисты, ницшеисты, постмодернисты, а также «мульти-культисты», для которых всякая культура одинаково ценна. Им обычно противостоят приверженцы собственной правды, утверждающие что абсолютное добро существует, и только они, вместе с их моральной доктриной, являются его носителями. Сюда можно отнести не только верующих, но и сторонников различных учений — либералов, демократов, коммунистов, гуманистов, эгалитаристов. К ним примыкают идейные консерваторы, патриоты и националисты, для которых родина, нация или этническая группа — в виде земли, обычаев или генов — высшая ценность в этом мире. Нельзя не упомянуть позитивистов (в купе с материалистами, атеистами и агностиками), которые безотчетно верят науке, и чья вера в итоге сводится к натурализму, бихевиоризму, эмотивизму, эволюционизму или иному виду детерминизма превращающего человека в рациональное животное.

Глядя на это многообразие возникает мысль, что обладание моральной истиной оказывается очень удобным для того, чтобы фактически уничтожать ее, осознанно или нет творя зло во имя собственных интересов. Но может именно собственный интерес, собственное счастье — будь это деньги, удовольствия, успех, власть, дети или спасение души — и есть единственная по настоящему универсальная моральная ценность? На основе «собственного интереса» существует материальный мир, любая сущность прежде всего озабочена собственным существованием!

Однако как личный интерес может общей точкой отсчета? А без нее невозможны договор, мир и справедливость. Стало быть, среди множества личных благ должно быть по крайней мере одно общее для всех, не существующее для каждого по отдельности. Уже отсюда видно, что это «общее для всех» может быть только свободой, никакие другие варианты попросту невозможны. Только свобода позволяет каждому иметь личные мнения, интересы, цели, и при этом соединить всех в общество, где эти мнения, интересы и цели можно высказывать, отстаивать и достигать. Говоря иначе, у каждого есть свой личный интерес, который не стыдно назвать высоко этичным и честно отстаивать перед другими — «интерес» к свободе.

Вы скажете — пусть так. Но неужели интерес к свободе может быть сильнее интереса к личному счастью? Как может обьективность свободы перевесить субьективное счастье? Если судить по нашей истории — с трудом, почти никак. И здесь начинается роль этики. Этика придает свободе надлежащий вес. Причем сама этика — тоже результат свободы, это свобода ускоряет наше движение.

Мы начали наши беседы с вопроса «Зачем нужна мораль?». Ответ был — чтобы каждый стал лучше, чтобы стало лучше всем нам. Возможно, он тогда звучал не слишком убедительно. Между тем, смысл морального «учения» — так обьяснить, преподнести человеку добро, чтобы он понял и принял его. Увы, природа тоже учит человека и, что там говорить, гораздо убедительнее. Эгоистичное, животное счастье настолько понятно, что вообще не нуждается в обосновании. Почему же человек будет следовать этике? Откуда у меня эта надежда?

От разума, который ставит человека над природой. Этика учит тому, чего нет в природе. Она указывает путь к лучшему, к идеалу и совершенству. Зачем разуму идеал? Затем, что он хочет изменить мир, в этом его сущность, его смысл. Однако разум не может просто принять за этику любые обещания светлого пути. Он хочет обоснования, правильности, он должен поверить в этику. Но что удивительно, за 26 веков своей истории этика так и не смогла решить главный вопрос — а куда она, собственно, зовет, что такое абсолютное добро и даже существует ли оно. Более того, «профессиональная» этика и поныне не может убедительно продемонстрировать собственную необходимость, ограничиваясь рассуждениями обо всем хорошем, в том числе о толерантности к религиям, идеологиям и даже архаичным культурам, чем по сути признается в собственной пустоте, в неспособности направить человека.

В принципе, это не удивительно. Само желание направить человека, обьяснить ему его долг есть не что иное как лишение его выбора — этика парадоксальна в самой своей основе! Как впрочем и сам разум, который жаждет свободного и одновременно правильного выбора. И тем не менее, обосновывать надо. Как же этика может обосновать себя? Что конкретно она может дать для личного счастья? Ведь идеал, совершенство, абсолютное добро, очевидно, недостижимы?

По идее, этика, в отличие от религий или идеологий, не должна запугивать или обманывать, она должна разьяснять, опираться на правдоподобие, на логику и здравый смысл, использовать знания, добытые наукой и искусством. Первые ее попытки были наивны — античная философия просто отождествляла мораль и счастье, обещая последнее в виде награды за правильное поведение. Неясно было только, какое правильно — гедонизм с обилием удовольствий или стоицизм с отказом от оных. Постепенно пришло понимание, что счастье несовместимо с моралью, ибо опыт показывает, что быстрее и лучше животное счастье достигается отказом от морали. На какое-то время победила религия — люди стали запугивать друг друга. С победой рационального знания, верх взял другой подход — если мораль как следует описать, обьяснить ее связь с природой, ее внутреннюю логику, она сама обоснуется. То есть, скажем, если доказать, что этика полезна для общества, что она, например, вытекает из эволюции, люди захотят стать моральными и наступит счастье.

Как ни странно, этот подход популярен и сейчас. Разумеется, нельзя путать обоснование этики и ее «научное» описание. В этом необычность, особенность этики. Как мы говорили, ее описание неотделимо от нормативности — этическая «теория» влечет прямые практические выводы. А тогда получается, что если этика не тронула человека, не изменила его поведения — она неправильна, как бы логична и доказательна она ни была. Логика бессильна против свободы. Потому-то «научно» описанный источник морали — будь то Высший Закон, природа, эволюция, общественный договор или прагматическая польза — еще не повод считать мораль обоснованной. После всех описаний и обьяснений человек вправе спросить — а зачем мне следовать этой вашей морали? Обосновать мораль значит показать, что мораль нужна лично ему, что без нее нельзя. Иначе говоря, не только постулаты морали должны быть правдоподобны, а выводы логически безупречны, но и их предьявление — эмоционально безотказным и психологически неотразимым.

Именно это я пытался сделать по мере сил, пусть и не слишком удачно 🙂 В свое оправдания замечу, что все это вряд ли под силу одному человеку. Я честно старался обьяснить как стремление к свободе побеждает детерминизм, делает общество лучше, а жизнь счастливее. Надеюсь, это было вполне логично, хоть и немного парадоксально. Но даже для собственной парадоксальность у обьективной этики есть правдоподобное обьяснение. Как и любое фундаментальное знание, этика опирается на постулаты, которые невозможно строго обосновать. Первичность свободы и всеобщее моральное равенство свободных людей, на мой взгляд, самоочевидны. Принятие этих постулатов служит вполне обьективным критерием разумного человека. Поэтому я и не тратил много времени на убеждение. Свободные люди сами воспринимают новые идеи, их не надо убеждать, а убеждать тех, кому свобода чужда, бессмысленно. Что касается эмоциональности и психологичности — я не писатель, однако разве нравственное чувство не подсказывает вам, что свобода — это возвышенно, это действительно правильный идеал?

В этой правильности заключается сила обьективной этики. Этика не может приказывать, она может обращаться к моральной интуиции человека, опираться на притягательность добра и отвратительность зла. Она может вдохновлять, делать идеалы привлекательными. А еще этика может стыдить. Что такое стыд? Неприятие сущего. Согласитесь, стыдно быть животным, даже если животные — все вокруг. Выразительно описывая сущее, взывая к совести, разьясняя что есть зло и что есть добро, этика подсказывает должное, пробуждает моральные чувства, мотивирует. Да, логика универсальна и обьективна, а чувства непостоянны и субьективны, но иного выхода нет. Чувство свободы нельзя игнорировать, именно оно в конечном итоге решает — принять моральные доводы или отвергнуть. (И, кстати, заметьте — принимаете вы обьективную этику или еще сомневаетесь, на самом деле не суть важно. Уже самим фактом своего существования этика вовлекает нас в договор, реализует сама себя. Ведь как легко догадаться, обсуждая, одобряя или критикуя этические идеи, мы ищем консенсус. Как и свобода, этика руководит нами не спрашивая нашего желания!)

И точно так же люди будут обосновывать идеи всегда, поскольку таков единственный правильный способ обоснования. Он имеет мало общего с рациональными построениями, призванными доказать, что долг необходим потому что так положено природой, что он вытекает из реальности, что он полезен обществу.  Рациональность тут бессильна, ибо свободная цель человека выше, важнее его самого — рационально обосновать такую цель нельзя. Но как же эта цель связана с личным счастьем? Оно — результат, итог. Парадокс счастья в том, что если целенаправленно стремиться к нему, т.е. мыслить его как личное благо, оно ускользает. Выражаясь кратко — нельзя быть моральным для того, чтобы быть счастливым, но нельзя стать счастливым, если не быть моральным. Парадокс конечно обьясняется тем, что свобода достигается только сообща. Стремление к свободе, выраженное в творчестве, в сотрудничестве, в преобразовании мира — это эмоциональный мотив морали, отличный от рационального интереса.

Однако возможно и другое — животное, эгоистичное «счастье», возможно за счет других. Один побеждает, остальные проигрывают, один счастлив, остальные — как получится. Такая победа всегда временна, поражение — суд истории, позор и насмешки — придет, пусть после смерти. Договор все равно логичнее с точки зрения счастья, надо только суметь справиться с парадоксом. И разум справляется — он осознает конечность бренного существования и преодолевает его в идеале и совершенстве. Он жаждет красоты.

Да, этика не чужда и прекрасного. Вы ведь наверное заметили мои художественные старания? Шучу. Истинное счастье красиво. Почему? Потому что красива свобода. Счастье без свободы невозможно, а быть моральным — единственный способ быть свободным. Без свободы остается только прозябать, быть игрушкой слепых и жестоких сил. Свобода — это расцвет личности, реализация творческого потенциала, признание и благодарность общества.

А творчество — та искомая с античных времен добродетель, следование которой делает человека счастливым, и которая, весьма вероятно, сделала счастливыми незаметно для них самих первых философов. Творчество движет мир к идеалу, ибо идеал обязательно должен воплощаться в реальность, иначе зачем он нужен? В этом воплощении, в достижении идеала, в совершенствовании мира и заключается истинное счастье — счастье, сводящее воедино общее и личное благо. Оно красиво и возвышенно. А иное разве стоит усилий?

До встречи.

 

33б Соразмерность, ложь, компромисс

Здравствуйте. Вопрос соразмерности насилия сложен, вряд ли у кого-то есть готовые ответы. Давайте еще поразмышляем. Допустим, при формальных свободах (слова, собраний, ассоциаций и т.п.), экономическое насилие выхолащивает свободу реальную. СМИ, ресурсы и власть остаются в руках олигархии и эту ситуацию нельзя исправить мирными действиями. Что делать? Искать более действенные, и что важно, доступные методы. Является ли таковым физическое насилие? Очевидно да. То же самое, я думаю, уместно в случае экономического контроля. Особенность современного этапа социального прогресса является тотальная власть — государство контролирует все сферы жизни и деятельности. Таким образом, борцы оказываются уязвимы много больше, чем раньше. В частности, экономическая независимость, необходимая для борьбы, практически невозможна. Это делает допустимым «противозаконную» добычу средств, что может показаться неправильно с обывательской или формальной точек зрения. Однако почему ограбить или еще как-то принудить к финансовому содействию банкира-ростовщика, спекулянта, игрока на бирже и т.п., не говоря о представителях власти и силовых структур поощряющих и защищающих такое поведение — неправильно?

Другим адекватным средством борьбы может быть террор. Что это такое? Это физическое устранение знаковых, одиозных фигур репрессивной системы с целью запугать остальные ее шестеренки. Судьи, выносящие неправые приговоры, эксперты лгущие в суде, следователи стряпающие дела, политики принимающие репрессивные законы, олигархи грабящие работников, пропагандисты зомбирующие массы — все это оправданные цели. Власть должна понимать что она сталкивается с силой, а не с покорным населением, и точечный террор — хороший способ донести эту мысль до репрессивной системы, если она не хочет слушать иначе. Вы возразите — но террор явно чрезмерен! Разве? А разве системное насилие не мощнее? Террор — всего лишь ограниченное ответное насилие. Надо еще иметь в виду, что ресурсы борцов за свободу всегда меньше, чем у сил зла, а значит и выбор средств не так велик. Адекватность должна учитывать это обстоятельство.

При всех вариациях средств, активное сопротивление должно всегда происходить с позиций моральной правоты, быть морально-оправданным, так же как впрочем и применение насилия вообще. Это значит, что любая акция, будь это экономическое или физическое сопротивление, или даже отпор внешней агрессии, нуждается в моральном обосновании, которое включает и обьяснение соразмерности (список конкретных вин/злоупотреблений, анализ средств), и практическую цель акции. Правота — самое сильное оружие. Так например, едва ли можно «оправдывать» насилие обещаниями будущего блага, как делали уничтожая СССР демократизаторы или РИ большевики. Такое произвольное, неоправданное насилие — прямое воплощение зла.

Вы скажете — но ведь твердо установить вину конкретного человека может только суд! Выход в том, чтобы суд происходил по особой, внедоговорной и соответственно упрощенной процедуре. Ее справедливость опирается на обьективную этику, а обязательной предпосылкой ее использования является, во-1-х, тяжесть и очевидность вины, а во-2-х, невозможность гласного судебного разбирательства. Если обстоятельства оправдывают, внедоговорная процедура может выносить групповое обвинение, например в случае агрессии невозможно выяснять вину каждого вражеского война. Отсюда видно, что уже сам факт принадлежности к агрессивной, властной, преступной и любой иной группе противопоставляющей себя обществу, может являться отягчающим и даже решающим фактором определения вины.

Таким образом, вопрос об адекватности насилия сводится к вопросу его морального обоснования. Цели и средства насилия должны изначально пройти проверку этичной судебной процедурой, а затем периодически переоцениваться с тем, чтобы соответствовать изменившейся ситуации, с тем, чтобы не упустить возможность договора. Но как узнать, когда пора договариваться? Поскольку договор предполагает моральное равенство сторон, наиболее подходящим моментом будет примерное равновесие сил. Так сторонам легче отказаться не только от противоборства, но и от насилия в целом. Если же одна из сторон заведомо сильнее, то даже при желании договор становится затруднен. В таких условиях нелегко найти взаимоприемлемое решение. Сильная сторона всегда будет рассматривать свою позицию как более правильную. При этом, слабая вполне может пойти на компромисс подчиняясь силе и скрывая свои истинные намерения.

Вы спросите — а как узнать, честна ли противоположная сторона? Прежде всего надо четко осознавать с кем мы имеем дело. Люди, в отличие от уродов, обладают способностью побороть природу, поэтому теоретически у них есть возможность раскаяться и исправиться. Это дает нам основание для более взвешенного отношения к другим людям. Если враг придерживается определенных моральных норм, есть надежда на компромисс и взаимное согласие. Однако патологические уроды, лжецы безнадежны. Договор с ними не возможен, а значит пересмотр стратегии вряд ли необходим — допустимы любые меры, вплоть до полного уничтожения.

Здесь, кстати, можно вспомнить один из вечных вопросов — можно ли убивать несогласных? Надеюсь, сейчас он стал понятнее. Если смертельный враг не согласен на договор, у нас не остается выбора — кто-то должен умереть. И даже если это существо вдруг согласится на переговоры, неясно как можно ему доверять. Важно лишь не допустить ошибки, убедиться что нет взаимного непонимания.

Однако надежно определить моральное уродство не всегда легко. Самое простое — ясный, сознательный отказ договариваться, это сразу говорит об уродстве, потому что разумный человек не может такое говорить. Гораздо чаще люди просто не понимают в чем смысл этики, путаются в парадоксах свободы, находятся в плену ложных идей, поддаются застарелым обидам и т.п. Пока люди не доказали свое уродство, пока они не проявляют патологического стремления к насилию, лжи, жестокости и т.д., к ним можно относиться с доверием, помогая осознать сущность этики. Убедительно доказывают уродство фанатизм, тупость, крайняя непорядочность, склонность к физическому насилию, к власти, невоздержанность, неспособность справиться с собой. Важным признаком уродства является также предательство — когда человек приобретя доверие добровольно изменяет своему слову. Клятвопреступление — худшая форма лжи. Предатель опаснее врага и люди всегда понимали это.

Представим более сложный случай — противник согласен на договор, но притворно. Он только делает вид, что ищет компромисс, а сам тем временем выгадывает себе преимущество, пользуется своим положением или просто ждет удобного момента ударить в спину. Как быть? К сожаление в общем случае ответа нет. Ложь — безусловно признак уродства, проблема в том, как ее распознать. Эта проблема серьезно осложняет договор, ведь требование доверия помогает обманщикам проникнуть в свободное общество и разрушить его изнутри. Поскольку легкого выхода тут нет, остается полагаться на интуицию и искать в прошлом признаки такого поведения. Привычка к лжи, неоднократно замеченное использование обмана помогает этой задаче. Поэтому, кстати, хотя этика требует доверять людям, очевидно, что в наше время массовой аморальности, доверять можно лишь тем, кто делом доказал свою этичность. В частности, те группы людей, кто осознанно практикует обман, должны не просто отречься от такой практики, религии, идеологии или традиций, но и готов пойти дальше — отказаться от своей идентичности, от ассоциации со своими предками, если это необходимо для выстраивания доверия. Однако окончательно узнать честен ли человек, как мы уже говорили, нет иных средств кроме самого договора.

Еще один вечный вопрос — об этичных средствах борьбы. Если борьба идет до полной победы, нужны ли они? Надо ли придерживаться правил в борьбе со смертельным врагом? Разве не важна победа любой ценой, включая аморальную? Этика помогает решить и этот трудный вопрос. Надо лишь отделить ее от героической морали. Этика требует честности, но она остается в фокусе пока есть возможность договора, пока мы имеем дело с запутавшимися людьми. Правила войны, гуманность, перемирия и т.п. очевидно, являются элементами договора. Однако если мы можем договориться о правилах войны, что мешает договориться о мире? А раз не можем, мы имеем дело с уродами, и тогда этика выпадает из поля зрения. Борьба за выживание не может вестись по правилам. Как ни неприятно это звучит, такая борьба требует только победы, а значит любые средства для нее хороши, включая самые аморальные. Неприятность, а также опасность аморальных средств — в моральном развращении борцов. Вот почему важно помнить, почему и зачем применяются эти средства.

Одним из неприятных, вне-этичных средств является «притворное» унижение, покорность, с тем чтобы обмануть сильного врага надеясь отомстить за свое унижение. Например, человека заставляют признать свою неправоту или принять чужую веру. Подобный «компромисс» со злом, а точнее уступка, морально оправдан, поскольку признание или клятва вырванная угрозой не содержит в себе правды. Разумный человек не является фанатиком. Отсюда, кстати, видно, что практикуемый в некоторых правовых системах «договор» с правосудием, когда обвиняемый признает вину в обмен на смягчение наказания, аморален, и его «вина» не правомочна. Вы скажете — а как далеко можно зайти в унижении? Можно ли в обмен на жизнь оклеветать другого человека? Думаю, героическая мораль тут не столь снисходительна — но на то она и героическая!

Мораль вполне допускает хитрость по отношению к врагу — ибо неясно с какой стати надо жертвовать возможностью победы. Однако, есть и опасность. Где граница, после которой доверие будет окончательно потеряно? Где граница между хитростью и постоянной ложью?! Тут есть все та же трудность — надо быть абсолютно уверенным в том, что точка возможности договора пройдена безвозвратно. Ведь если борьба идет долго и бесперспективно, вполне может случиться так, что стороны согласятся на договор. Но как поверить бывшему врагу, когда ложь уже была морально оправдана? Вот почему мы опять возвращаемся к началу — отказываясь от договора, люди ставят себя в безвыходное положение, и если они сильны, их надлежит только уничтожить. Отсюда видно, что альтернативы договору просто нет. Насилие не может служить средством разрешения разногласий, ибо оно не может быть временным, «договорным». Во всех спорных случаях необходимо творчески искать решение, выход, компромисс.

Вы скажете — разве возможен компромисс со злом? Он возможен временно как этап долгих переговоров, ведь сами переговоры — это уже элемент договора. Однако чтобы это было действительно так, сильная, доминирующая сторона должна на время переговоров хотя бы частично отказаться от насилия, ослабить давление — иначе это будет не переговоры, а видимость призванная зафиксировать текущее несправедливое положение дел. Людям свойственно обманываться, уговаривая себя, что сильный враг (например, власть) говорит правду, когда обещает прислушаться, сделать шаги навстречу, когда соблазняет поблажками или предлагает союзничество в борьбе с третьим врагом, при этом, однако, ни на грош не уступая.

В условиях борьбы и постоянного насилия, компромисс неизбежен, но компромисс компромиссу рознь. Гибкость позиции не должна распространяться на принципы — конечную цель, идеи свободы и отказа от насилия. Предательство этих принципов ради тактических выгод рано или поздно ведет к поражению, поскольку теряется главное — моральная правота. Вы возразите — но ведь главная цель и есть сам договор! А раз так, можно поступиться всем чем угодно! Что ж, очередной парадокс, но пусть он нас не смущает — полноценный договор возможен только на принципах свободы, иначе это не договор, а капитуляция. Также полезно помнить о том, с кем договариваться, кого выбирать в союзники. Скажем, всегда есть смысл поддержать слабого врага в борьбе против сильного — по аналогии с преодолением одних сил при помощи других. Но вряд ли разумно делать наоборот. Сговор с сильным против слабого — позволение использовать себя. Не выглядит полезным компромиссом доверие внешним силам в борьбе со своей властью. Или, скажем, когда люди обращаются к власти с жалобами на местных притеснителей, вместо того чтобы бороться за свои права. И уж конечно, сдача в плен, отказ от борьбы под обещания милости — это вообще не компромисс.

Если в борьбе за выживание все средства хороши, в переговорах основная роль принадлежит этике. И конечно, чтобы окончательный, честный и справедливый договор стал реален, все стороны должны принять отказ от насилия не только на словах, но и на деле. Только когда все активно практиковавшие насилие покаются, примут наказание и искупят вину, между сторонами возможно настоящее доверие и прочный мир.

До встречи.

 

33а Борьба со злом

 

Здравствуйте. Поскольку зло, как нравственное лицо детерминизма, универсально и обьективно, само бытие свободного человека есть уже противостояние злу, борьба с ним. Однако искусство, техническое творчество или труд на общее благо как-то не слишком удобно считать борьбой, пусть даже человеку приходится бороться со своей ленью, невежеством, усталостью. Заметно ближе к привычному пониманию борьбы саморазвитие, воспитание личности, выработка воли. Это уже явно борьба, хоть и со злом внутри себя. Но все же конечно, настоящая борьба не ограничивается собственной личностью. Что проку развивать свои таланты, когда вокруг полно тех, кто только и ждет, чтобы присвоить их плоды? А значит борьба сводится к принудительному изменению поведения других людей, вплоть до их уничтожения, если они творят зло и нет иного способа их остановить. Такая борьба ставит ряд моральных вопросов.

Преодолевая свою природу, человек совершает насилие над собой. Однако, насилие к другим — совсем иное дело. Недаром этика не приемлет такого насилия. Этике больше по сердцу просвещение, воспитание, беседы какие-нибудь :), причем вся эта деятельность должна быть добровольна. Этика не одобряет даже пропаганду, поскольку та — всего лишь вид информационного насилия. Человек обязан сам интересоваться этикой, сам хотеть стать лучше. Это в конечном итоге единственный путь к свободе, несмотря на то, что он долгий, извилистый и абсолютно не гарантированный — в точности как сама свобода.

Но значит ли это, что правильно «ненасилие»? Нет. Этика, в силу своей обьективности, поневоле ввела в заблуждение множество людей. Впервые призыв к непротивлению злу насилием прозвучал более 2,5 тысячи лет назад из уст мыслителя Будды, а затем был подхвачен христианством и частью гуманистов. Так, согласно писателю Толстому, зло заключается в страданиях, а значит сопротивление злу в конечном счете не уменьшает его, поскольку приносит новое страдание. Свое понимание зла непротивленцы дополнили своим пониманием добра — как смирения, всепрощения и неизменной любви. В итоге, из правильной посылки «зло побеждается не злом, а только добром» они сделали ложные выводы. Чем эта ошибка обернулась в жизни показали годы коммунистического террора — ибо другие понимали под добром нечто иное. Благодушные проповеди о ненасилии не могут остановить немыслимые в мире животных зверства на которые горазд мотивированный гомо-сапиенс. Любые проповеди останутся пустыми словами, пока не определено что такое добро и что такое зло. А это требует договора! Из этих соображений становится видно, что те, кто отказывается от договора, т.е. носители зла, не вправе претендовать на моральное отношение к себе. Вне договора этика бессильна — как и непротивление злу. Для разумного человека непротивление выглядит скорее покорностью, послушанием, подчинением злу.

Однако провести границу применимости насилия, как вы наверняка помните, не всегда легко. Разделим задачу на две части. Первая — насилие в формальной, публичной сфере свободного общества, в пространстве договора, вторая — в условиях отсутствия договора, например, в насильственном обществе.

В первом случае, когда люди совместно ищут нормы и добровольно следуют им, насилия как института не требуется. Однако если среди них есть те, кто отказывается от договора, ответное насилие очевидно неизбежно. Это наказание. Что бы выяснить его меру, необходимо сперва понять — действительно ли человек отказывается от договора? А вдруг он обьективно не мог следовать норме? Даже будучи обьективно слабее природы, человек часто остается потенциально способным ее преодолеть — и в меру этой способности он несет ответственность за зло. Так, мы можем сказать, что если человек не сделал ничего, чтобы предотвратить зло, хотя вполне мог (в том числе мог узнать о творящемся зле), его бездействие налагает на него ответственность в той мере, в какой обратное было в его силах. А поэтому все, кто не хотят учиться, постигать этику, кто живет только своими заботами полностью ответственны за то зло, которое творится в обществе с их молчаливого согласия. Согласитесь, этика не так уж трудна!

Здесь, пожалуй, полезно лишний раз повторить, почему гомо-сапинес несет ответственность за зло. Потому что он потенциально способен мыслить, и в оценке этой способности достаточно полагаться на факт осмысленного общения. Все, кто говорит как человек, но ведет себя как животное — гомо-сапиенс, и он несет ответственность за отказ от договора. Вы возразите — но что если гомо не вполне «сапиенс»? В случае больного индивида вопрос не сложен, но как быть с их отдельным видом? Разве не могут существовать дикари не способные понять этику, а тем паче следовать ей? Вы правы. Очевидно, существует граница между гомо-сапиенсом, способным к договору и дикарем, которому идея договора недоступна. Свободный человек заинтересован в улучшении мира, что включает создание благоприятной среды обитания для неразумных существ, внесение в него максимальной гармонии, чтобы под этим не понималось. Однако, неразумный мир может проявлять агрессивность — например нашествие болезнетворных вирусов вполне может потребовать чрезвычайных мер. То же самое относится к неразумным дикарям, которые вольны жить как им нравится, до тех пор пока не мешают свободному обществу, пока они живут где-нибудь подальше.

Вы спросите — но в чем смысл наказания, если гомо-сапиенса не исправить? Смысл наказания — не абстракция свободы и не принуждение к договору, а практическая польза обществу, утилитарное общее благо. Оно может заключаться, во-1-х, в воспитании, включая прощение, если проступок был ошибкой и есть честное раскаяние, во-2-х, в использовании субьекта и, в-3-х, в уничтожении его в целях ликвидации угрозы нового зла. Последнее применимо к тем кто заведомо недоговороспособен, кто имеет стойкую репутацию лжецов, чья идеология, традиции или уровень мозгов не позволяют им стать участниками договора.

Почему это так? Потому что всякий, кто отказывается от договора, отказывается и от права на справедливое отношение к себе, на пропорциональный ответ. Наказание, таким образом, уводит нас из публичной сферы. И это логично, ведь осмысленный отказ от договора несет все признаки особой, чрезвычайной ситуации. Наиболее серьезными случаями таких ситуаций являются внешняя агрессия и систематическая несправедливостью внутри общества. К примеру, если справедливое наказание оказалось невозможно, может встать вопрос о мести. Месть нельзя рассматривать как естественную реакцию на преступление, как его следствие — в природе нет ни мести, ни наказания. Месть — первый шаг к справедливости, а если общество несправедливо, месть часто остается единственным выходом для свободного человека, при условии конечно ее соразмерности и продуманности.

В чрезвычайной ситуации, как вы знаете, на сцену выходит героическая мораль. Она позитивна, она прямо требует борьбы, включая как ответ на насилие, так и активное противодействие будущему, возможному и вероятному насилию. Иными словами, человек не просто имеет право, он обязан бороться. И никакой терпимости к злу быть не может, свобода — это императив. Терпимым, точнее послушным, может быть только стадо.

А что если враг слишком силен и нет возможности бороться? Да, в истории были периоды насилия столь ужасного, что сделать было нельзя вообще ничего. Ныне, однако, все не так плохо. У каждого есть немного сил, чтобы делать хоть что-то. За преувеличением сил врага, за преуменьшением собственных сил, за ссылками на отсутствие ресурсов, часто кроется страх, желание снять с себя ответственность, устраниться от борьбы. История показывает однако, что часто власть казавшаяся всемогущей сыпется как карточный домик, потому что сгнила изнутри. Ясная цель, а также вера в свои силы и в неминуемую победу — часто все, что необходимо и достаточно для привлечения сторонников. Сила врага — это слишком часто всего лишь следствие собственной слабости, собственного неверия и нежелания действовать.

Вы скажете — но ведь насилие противозаконно? Конечно, любая борьба за свободу обычно «противозаконна», но законы подобного общества не имеют моральной силы.

Как же бороться? Прежде всего, учитывая слепоту героической морали, нам надо вернуть в нашу картину этику. Этика подсказывает и цели, и средства борьбы. Поскольку путь к свободе лежит только через договор, целью борьбы становится создание условий для него. Принудить к договору нельзя, а значит надо сделать так, чтобы люди добровольно захотели договориться. Тут мы опять сталкиваемся с парадоксом — как можно силой привить желание свободы? Наиболее логичный ответ — улучшить людей, воспитать и просветить. Правда делать это придется насильственно, подсказывая и направляя их мысли в нужную сторону. Это хоть и принуждение, но не столько к договору, сколько к отказу от насилия.

Как этого добиться? Можно конечно пытаться убеждать людей, но это вряд ли сильно поможет. Системную дрессировку, включающую всеобщее образование, невозможно победить публикуя неизвестно где статьи, или агитируя знакомых. Улучшение человека требует такого же системного подхода. А значит промежуточной, непосредственной целью борьбы становится изменение системы, что невозможно без захвата власти и перестройки.

Подобная задача технически хорошо изучена, поскольку гомо-сапиенс занимается этим всю свою историю. Так что особого смысла ее обсуждать нет. Для нас важно, какие коррективы вносит обьективная этика в средства борьбы. Очевидно, важно не допустить чрезмерного, неоправданного насилия. Поэтому приоритет остается за наименее насильственными действиями, из которых главные — все та же пропаганда и агитация, и конечно поддержка любого правого дела, помощь людям борющимся за правду. Этика дает в руки борцам сознание правоты, ставит их на высокую моральную позицию, которая сама по себе является мощным оружием. Этика позволяет сформулировать идеологические концепции, что в свою очередь позволяет доминировать в пространстве публичной дискуссии, в общественном сознании. Как установили ученые, если в обществе накапливается критическая масса убежденных людей — всего около 10% — остальное стадо начинает машинально перенимать эти убеждения. В этом и заключается самая близкая цель — найти достаточно разумных людей и убедить их, набрать критическую массу, чтобы занять моральные высоты общества. Тогда следующими шагами могут быть более массовые акции — демонстрации и пикеты, а также такие ненасильственные действия, как неповиновение инициативам власти, создание проблем всем, творящим зло, работающим на власть, стачки и бойкоты.

Однако, если насилие в обществе достигает высокой степени, методы сопротивление неизбежно становятся все более жесткими и даже жестокими, и чем репрессивнее система, тем более жестокие методы оправданы. Как мы помним, этика не против адекватного насилия, важно лишь определить «адекватность» и области ее применения.

Первой очевидной границей является запрет на гласность. Свобода мнений — базовое условия договора. Если люди могут выразить несогласие — есть основа для диалога, обсуждения. Причем для такого диалога не может быть закрытых тем, включая призывы к насилию. Если же власть затыкает рты, преследует за мысли — активное, в том числе физическое насилие становится единственным выходом, и первой цель этого насилия, является как раз свобода слова.

Однако, ясность этой границы, как и любой моральной границы — кажущаяся. Не существует безграничной свободы слова, как не существует и абсолютного безгласия. На практике всегда имеется баланс возможностей. У зла обычно преимущество — ему доступна информационная власть, которой нет и не может быть у борцов за свободу. Соответственно, по мере того, как фактическая свобода слова выхолащивается, а пропаганда теряет действенность, более жесткие методы борьбы становятся все более оправданы.

Но как узнать что приемлемо, что адекватно? К сожалению, формальных методов у героической морали нет, а требование этики об адекватности в значительной степени нейтрализуется отсутствием действующего договора. Так что вполне вероятно, адекватное ответное насилие может выглядеть несоразмерным. Почему? Потому что соразмерность актуальна в условиях договора, когда силы выступающие против не угрожают существованию общества — это, например, умеренная внешняя опасность. Но если нет ни договора, ни надежды на него, если речь зашла о выживании, ответ может быть любым вплоть до многократно превосходящего — здесь приоритет героической морали. Важно лишь при этом не упустить момент, когда угроза ослабла и появилась перспектива договора. Тогда требование этики об адекватности ответного насилия становится все более и более актуальным.

На этом давайте пока прервемся. До встречи.

 

32 Страх

Здравствуйте. Воспитание личности имеет смысл если быть личностью имеет смысл. Но как реально улучшить мир, когда вокруг стада гомо-сапиенсов? Масштабы зла поражают. Многое ли может сделать один человек? Логичный выход — стать зрителем, сторонним наблюдателем, не участвовать во зле. Увы, нельзя без последствий стать зрителем того, от что невозможно уклониться. Человек не может не действовать, не может отделиться от общества, и потому пассивность ведет лишь к стадности. Созерцатель, хочет он того или нет, присоединяется к множеству таких же молчаливых, невидимых. Пассивные люди все одинаковы. Их девиз — «мы ждем перемен». И они ждут — каких-нибудь событий, выборов, кризисов. Они надеются на других — вот придет новый президент, новое поколение. Они говорят — вот еще немного и «маятник качнется в другую сторону», еще чуть-чуть и «народ проснется». Народ никогда не проснется — его даже силой трудно разбудить. А еще они мечтают увидеть как повесят предателей, как накажут зло, как восторжествует справедливость. Но в сущности, пассивному зрителю просто удобно ничего не делать, удобно существовать.

Многие понимают это. И тогда они говорят — делай, что должно и будь что будет. Хорошие слова. Неясно только, откуда они знают — что должно? И часто получается, что правильными словами они отстаивают свое право на стадность — а почему я должен этим заниматься? Я работаю, плачу налоги! Каждый должен заниматься своим делом, добавляют они. Получается, что кто-то должен предоставить им работу, справедливо распределить ресурсы, честно платить зарплату, но при этом они будут заниматься только тем, что им нравится. Позиция «я честно делаю свое дело, а остальное меня не касается» — это позиция овоща, который приглашает воспользоваться им.

На самом деле, в основе обеих позиций лежит страх.

Зло было бы невозможно если бы ему не служили массы людей — своим молчаливым согласием, своей трусостью. Зло всегда требует исполнителей. Активных источников зла обычно немного, но его массовый масштаб возможен благодаря тем, кто просто делает свое дело, не желая знать, какова моральная ценность системы на которую они работают. Они стараются не думать, потому что боятся себя, своей совести. И хотя они, бывает, надеются на какие-то перемены к лучшему, самое удивительное, что если кто-то реально пытается что-то делать, они, дабы не выглядеть на его фоне тем, кто они есть на самом деле, начинают его осуждать — мол самый умный, куда лезешь, больше всех надо. Вот что делает с человеком трусость!

Любая система работает благодаря таким бессловесным винтикам-исполнителям. Ибо уроды ведут себя так как им позволяют. Открытое, систематическое насилие может быть остановлено только насилием. Это в первую очередь относится к власти. Не существует никаких волшебных средств сделать власть «цивилизованной» и «моральной». Необходимое условие нравственного прогресса в насильственном обществе — уравновесить насилие власти сопротивлением снизу. Как справедливо говорят — каждый народ достоин своего правительства. Власть имущие всегда будут использовать все доступные средства для роста собственного могущества. И если подданные согласны с этим, если их это устраивает, они рано или поздно превратятся в полных рабов, а власть приобретет отвратительные черты олигархической и криминальной. И хотя ответственность за это начинается с самой власти, рабы несут не меньшую — и даже большую! Почему? Потому что патологические моральные уроды часто реально недееспособны, это животные, которые подлежат либо лечению, либо ликвидации. Но все население не может быть сплошь животными. И в той степени, в какой мы признаем население людьми — оно ответственно за ситуацию в обществе.

Тут, кстати, видна особая моральная ответственность творческих работников, умных и способных людей. Своим трудом они создают новые ценности, открытия и технологии, которые обязательно будут использованы во вред. Когда умный человек говорит «я политикой не интересуюсь, я просто работаю», это прямое соучастие, ибо подобная позиция приводит к тому, что у уродов появляются все более совершенные средства угнетения и насилия.

Страх — самый сильный инстинкт, он весьма эффективно превращает человека в гомо-сапиенса, сплачивает стадо и укрепляет иерархию, подавляет как волю, так и способность думать, мешает воспитанию личности и поиску смысла. В отличие от страха животных, чистого инстинкта самосохранения, этот, человеческий страх рождается вместе с разумом, он как бы переселяется в него и пока разум слаб, он душит его, не давая развиваться. Из страха последствий, смерти, он перерастает в страх поражения, страх собственной никчемности, пустоты, бессмысленности. Слабый разум боится самого себя — своей неспособности стать разумом.

Человек старается отогнать мысли о нем, но он все равно вылезает наружу. Так, бывает обидно, что у других получилось лучше, что другим повезло, что они сильнее, честнее, достойнее. Это кажется завистью. Но на самом деле это страх. Человек не хочет признать, что делал что-то не так, что он не обладает нужными качествами, способностями, что был в чем-то неправ. Он боится потерять самоуважение и перечеркнуть свою жизнь. Страх злит, выплескивается на более успешных, активных, неравнодушных. Только сильный человек способен признать свои ошибки, свои неудачи и свою неправоту.

И конечно свой страх. Что особенно тяжело, когда дело касается морали. Не в этом ли причина «скучности» нравоучений, нудных разговоров в тональности «ты должен»? Кому приятно чувствовать, что он что-то должен, что он делает что-то не так? Признать себя морально неполноценным мало кому под силу. Между тем, любая этическая идея требует именно этого. Ее нельзя принять без того, чтобы осознать прошлую неправоту. Вот почему эти наши беседы я предлагаю вам, молодым. Вам легче и понять их, и принять. Ведь, я надеюсь, вам еще не надоели подобные разговоры?

Страх поистине универсален. Страшно выполнить свой моральный долг, страшно поступить правильно, страшно сказать правду, страшно опозориться перед другими, страшно понести наказание за зло, что было сделано прежде. Но особенно страшно осознать, признаться себе самому — кто ты есть на самом деле. Страх живет в каждом живом существе, от него невозможно избавиться. Поэтому люди боятся быть честными с собой, боятся обнаружить свой страх. Так страх усиливает сам себя и полностью порабощает человека.

Где найти силы признаться себе в своем страхе, сказать — да, я боюсь, я — трус, я молчу, потому что мне страшно, я никогда не справлюсь с ними, с системой, со злом? С таким признанием трудно жить — трудно чувствовать себя бессильным ничтожеством, «тварью дрожащей». Стыд перед собой, друзьями, женой, детьми, перед окружающими невыносим. Даже когда человек, еще не признаваясь себе в этом, уже чувствует подобное унижение, он ищет любые причины для самооправдания. Он бежит от реальности, делает вид, что он просто «разумный и здравомыслящий» человек, которому нет нужды лезть на рожон. Он придумывает себе розовые очки, свой уютного мирок заблуждений, лживых идеек. Или строит из себя циника, которому все «до лампочки», которому просто не важны все эти высокие материи, абстракции. У него семья, работа — это для него действительно важно.

К страху своей совести, страху бессмысленности, добавляется страх потерять материальный комфорт, благополучие. Известно, что бесконечные разочарования, потери перспектив и возможностей, а тем более голод неплохо стимулируют политическую и иную социальную активность. Почему? Потому что они помогают преодолеть страх. Чем меньше терять, тем менее страшно. И все же это не сильно помогает — ибо страх сильнее даже голода. Но что же тогда сильнее страха? Только разум — который еще надо заставить работать! А хитрые трусы уже заранее знают к чему это может привести. Поэтому они не хотят слышать про свободу, про добро, про мораль. Это раздражает, злит. Как хочется сказать — это мы все знаем, это все пустая болтовня, красивые слова. Все врут, везде ложь. Человек предпочитает винить всех остальных — страну, власть, народ. Он ругает людей, ругает жизнь, его жжет ненависть — но в основе ее лежит стыд за себя, страх перед собой, в котором невозможно признаться.

Поддаваясь страху, человек творит зло, он начинает с малого, а кончает тем, что унижает других, более слабых. Ему надо самоутвердиться, доказать себе, что он не трус. Но на самом деле, чем дальше, тем хуже. Чем больше люди творят зла и подлостей, тем им страшнее, они уже не в состоянии встать лицом к лицу со своей совестью, даже если б захотели. Они не могут найти силы перечеркнуть свою жизнь, признаться что прожили ее негодяями. И конечно, они боятся возмездия — и тогда они творят новое зло из страха оказаться разоблаченными и наказанными.

Так страх пронизывает все общество — сверху донизу. Все боятся всех. Нижние — верхних, верхние — нижних, а все — друг друга. Они выстроили репрессивную систему, они дошли до крайности, они уже понимают что так нельзя, но боятся, боятся что первый кто выступит против будет уничтожен остальными. Поэтому на самом деле, их главный страх — это страх морали, закона. Зло обязательно уничтожает закон. Беззаконие — верный признак страха охватившего все общество.

Можно ли стать личностью, не победив страх? Можно 🙂 Никто не способен победить его до конца. Но важно делать шаги к освобождению. Какие? Для начала — говорить о нем. Мыслящий человек, личность, не будет обманывать себя — в этом нет никакого смысла. Да, признаться себе в своей слабости страшно. Еще страшней найти выход, сделать следующий шаг. Бороться со злом, за свое достоинство — это действительно страшно. И чтобы это было легче, надо говорить об этом с другими. Говорить правду — о своем страхе, о своей трусости, о том, что надо вместе искать выход. Правда рождает доверие, а доверие побеждает страх, ведь победить его можно только сообща, поддерживая друг друга. Пусть победить не до конца, но благодаря маленьким шагам, можно доказать себе, что ты можешь, способен быть свободным.

Возможно, вам показалось, что я слишком сгустил краски, ведь вокруг множество удивительно смелых людей! Однако, не надо путать смелость с мужеством. Много людей нанимаются воевать за деньги, они наверное смелые люди, раз не боятся рисковать жизнью. Много людей любят опасные приключения, они тоже смелые, раз подвергают себя опасности из удовольствия, раз это им нравится. Много людей занимаются силовыми или боевыми видами спорта, работают спасателями, пожарниками. Но почему так мало людей, кто готов на самом деле, по настоящему бороться со злом? Куда деваются все эти смельчаки, когда дело доходит до сопротивления власти, противостояния насилию и несправедливости? Почему они превращаются в винтики, почему заискивают и пресмыкаются?

Борьба со злом — часто борьба в одиночку, ведь мораль требует личного выбора. Это и есть мужество. Мужество, в отличие от смелости, не заложено в генах, в характере. Оно не требовалось для выживания, оно — результат разума, а потому, как и разум, оно нуждается в воспитании, развитии в себе. Гомо-сапиенсу присуща «гражданская» трусость, потому что он не создан для жизни в свободном обществе, не создан для самостоятельного действия, для длительной, постоянной борьбы с детерминизмом, организованным насилием. Он может проявить героизм, но на короткое мгновение, в коллективе, следуя примеру, воодушевленный конкретной целью. Или же он может храбро бороться за свои интересы, за свою семью. Противостоять многим людям, в одиночку, во имя абстракций он не способен.

И все же, разве нельзя просто тихо мирно жить, не творя зла? Действительно, этика не требует от человека какого-то особенного долга — надо лишь следовать правилам и трудиться на общее благо. Однако если общество больно, несправедливо, если людей мало, а гомо-сапиенсов много, мирный долг превращается в тяжкую ношу, поскольку следовать правилам становится невозможно. Тогда этику дополняет героическая мораль, а долг призывает к борьбе. Героическая мораль весьма требовательна, однако, я думаю, разум всегда найдет способы сделать так, чтобы человек не должен был становиться сверхчеловеком. Эффективные методы борьбы, так же как и этичные методы преодоления детерминизма, опираются скорее на творчество, способность придумать действенные меры, не требующие ни неоправданного риска, ни бессмысленной жертвы.

До встречи.

 

31 Личность и стадо

Здравствуйте. В то время как полноценный разум интуитивно понимает тождественность добра, свободы и общего блага, дефективный обладает лишь зачатками понимания разницы между добром и злом. Невозможно найти человека, способного быть заведомым негодяем, негодяем для всех, включая самых близких. Последнему негодяю необходим кто-то, кто его оправдает, для кого он будет хорошим. Подобное, отрицающее общее благо сведение добра к чьему-то мнению — признак примитивной, дефективной моральной интуиции.

В свою очередь слабый, неполноценный разум порождает неполноценную волю. Она хаотична, ненаправленна, недостаточно сильна для постановки и достижения свободной цели. Соответственно, она проявляется спорадически, внося лишь случайное разнообразие в детерминированное поведение субьекта.

Вместе подобные субьекты напоминают стадо. Почему? Все животные похожи друг на друга, детерминизм — это повторение. Часто стадность понимают упрощенно — как скопище людей, толпу. Или как массовые беспорядки, панику. Или как моду, подражание. Но в любом случае как противоположность индивидуализму. Однако перечисленное — лишь проявления стадности. Самое опасное стадо состоит из тех, кто его не осознает. Индивидуализм не мешает стадности, напротив. Индивид, не желающий «быть как все», но при этом заботящийся только о своем благополучии — это и есть типичная стадная особь. Такой учится, выбирает профессию или бизнес, идет неким «своим» путем. Ему кажется, что он особенный, ведь он читает книги, смотрит новости, думает. Но все его мысли — на 90% такие же как у всех, его вкусы и потребности сформированы извне, его жизненный путь — стандартный. Он встроен в систему, он забирается по ее ступенькам так же как забирались до него и будут после него. Его поведение детерминировано и неважно чем — любое несвободное существо копирует миллионы других.

Но откуда система? Почему стадо гомо-сапиенсов, несмотря на хаос воль, организовано? Разве субьекты преследующие эгоистичные интересы не порождают анархии? Нет. Поскольку силы их неравны, сильные берут верх и образуется иерархия, благодаря которой верхние организуют, управляют и эксплуатируют нижних. Причем эта закономерность характерна не только для общества. В неживой природе точно также хаос под действием сил обязательно сменяется динамическим порядком, пусть даже он выглядит не так, как мы привыкли представлять себе «порядок».

Иерархия окончательно подавляет слабый разум — он видит мир только через ее призму. Убедительно для него становится лишь то, что говорят другие, особенно власть имущие, авторитеты — ведь они сумели оказаться наверху. Так иерархия дрессирует — человек приучается подражать успешным, подчиняться системе.

Можно сказать, что стадо — это естественный способ, закон существования. Соответственно, несвободным людям свойственно не быть, а существовать — как существуют вещи или животные, бессмысленно, независимо от их желания и воли. Но что тогда значит «быть»? Если существовать значит повторять себя, то быть — приобрести неповторимость, свободу творить, стать уникальной личностью. Только разум и воля позволяют разорвать мертвую петлю повторения одного и того же от особи к особи, от поколения к поколению. Разум всегда в поиске новых идей, в поиске истины и смысла. Только они дают ему собственную, независимую точку зрения — и право называться разумом.

Воспитание личности, самостоятельности — самая важная и самая трудная задача, стоящая перед человеком. Освоение этики — первый шаг на этом пути. Почему? Во-1-х, этика направляет, помогает осознать эту задачу. Во-2-х, этика ставит именно те вопросы, с которых начинается собственно мышление, разум. Этика — не наука, ее не надо «учить», ее надо обдумывать, примерять на себя. Это не готовые решения, это главные проблемы бытия. В-3-х, мышление, творчество всегда этически окрашено. Добро и зло лежат до познания, без этики нельзя понять мир, правильно оценить созданное собой и другими. В-4-х, познавая, человек творит не только окружающий мир, но и себя самого, меняет свои принципы, свое поведение и отношение, ведь новое знание всегда несет ответственность, в том числе ответственность перед собой. Оно порождает необходимость измениться, стать лучше, а это невозможно без этики, без верного понимания добра и зла.

И без наших бесед, ведь мы только и делаем, что ищем смысл! Возможно, эти беседы кажутся вам скучными, запутанными. Однако и в этом есть смысл! Самостоятельность требует преодоления умственной лени. Лень — очень грозный противник, она оказывается даже сильнее страха! Многие люди способны идти в бой, на смерть, готовы рисковать жизнью, но как только дело касается самостоятельного решения — они пасуют. Им нужен руководитель, командир, начальник.

Самостоятельность требует веры в себя, привычки придумывать собственные, пусть даже неправильные ответы — и еще привычки регулярно записывать свои мысли, например, в дневник. Анализируя свое поведение, подвергая себя моральной оценке, человек оттачивает моральную интуицию, приобретает моральный опыт позволяющий ему лучше понимать окружающих. Нельзя научиться этому только читая книги или смотря кино. Необходима конкретная нравственная работа над собой. Некоторые люди гордятся тем, что много читают. Есть эрудиты, знающие умопомрачительное количество фактов, но неспособные применить это богатство в жизни. Так получается, когда чтение не сопровождается размышлением, когда оно превращается в средство досуга. Еще больше людей принимают за культуру ее внешнюю оболочку — искусство, причем в самом примитивном, развлекательном изводе, игнорируют ее моральное ядро. Таким не нравится серьезная литература или кино. Они их напрягают, мешают радоваться жизни, заставляют нервничать и переживать.

Свободный человек несет ответственность за свое мнение, а поэтому он постоянно учится, старается понять точку зрения других, улучшить вкус. Он знает свои недостатки и пробелы в знаниях. Стадо же самодовольно. Оно получает свое мнение через дрессировку — образование, СМИ — и принимает его за окончательную истину. И чем более образовано стадо, чем больше оно получило дипломов, тем сильнее у него уверенность в своей правоте — а потому и в праве «учить» других, непохожих, тех, кого оно не понимает и чей творческий вклад оно не в состоянии оценить. В стадном обществе у талантливых людей мало шансов на успех. Независимость, необходимая творческому человеку, ограничивает успех узким кругом близких людей. Широкого успеха можно добиться лишь встроившись в систему, изменив своему таланту, своему «я».

Соответственно, авторитеты, как и авторитетные социальные структуры, лишь управляют стадом, они служат системе, они стали авторитетами потому что так было надо, а не потому что они действительно заслужили. Самостоятельность требует критично относиться к системе, не доверять авторитетам. Почитание кого бы то ни было — великих, знаменитостей, экспертов, иностранцев, но особенно руководителей — признак тяжелого морального недуга. Люди, занимающие ответственные посты несут ответственность не перед начальством, а прежде всего перед подчиненными. И эта ответственность во многом выражается в желании угодить подчиненным, удовлетворить их запросы и требования. Но угодить всем невозможно! А потому начальник всегда неправ, это и сущностная черта его должности, и нормальная реакция на него подчиненных. Если люди постоянно одобряют деятельность начальства — дело скоре всего в отсутствии у них достоинства. Это холуи. А если не одобряют, но молчат — трусы. Подобные отношения приводят к тому, что управление превращается во власть, в насилие — ибо насилие возможно только тогда, когда его позволяют.

Социальная дрессировка обязательно включает моральные образцы, потому что иногда люди не умея самостоятельно выбрать себе цель, но желая стать лучше, следуют примерам. Они проживают свою персональную жизнь, имея перед глазами конкретный идеал человека. Например, христиане понимают правильность как «следование» Христу. Другие хотят подражать киногероям. Следование образцу, особенно если он хороший, лучше, чем ничего, но надо помнить, что жизнь никогда не повторяется, каждое время требует своих героев. Нельзя стать лучше просто подражая — хотя бы потому, что без своего мнения не получится выяснить, а достоин ли герой подражания?

Обыватель, вечно повторяющий то, чего ему обучили, не только не несет свободы в мир, он творит зло уже самим фактом своего существования. Даже если он сопротивляется манипуляции, он творит, если так можно выразиться, насилие инерции. Он не может участвовать в договоре, потому что он не видит нового, он его не понимает, а значит его мнение работает против свободы. Стадный человек не может быть моральным.

Тут можно усмотреть противоречие — почему, если людей воспитать, научить вести себя культурно, заставить вызубрить правила, почему эти люди не будут моральны? Потому что договор — дело индивидуальное. В этике нельзя полагаться на других, ответственность, как и выбор, всегда личная. Для участия в договоре мало уметь следовать нормам — надо уметь их улучшать, придумывать. Без этой способности сам договор теряет смысл — ибо о чем тогда договариваться? И ключ к ней — умение самостоятельно искать пути улучшения мира, а не просто следовать заведенным правилам. Выработка норм и последующее следование им — проявление автономии разума. Норма — план будущего, и его наступление зависит только от воли человека, оно не имеет никаких естественных причин для появления. Те, кто следуют нормам потому что так велено, выгодно или следуют другие — подчиняются детерминизму, они повторяют старое, а не создают новое.

Это хорошо видно в случаях, когда человеку «разрешено» не следовать нормам. Если кто-то другой, например командир или руководитель, принимает на себя ответственность, многие готовы бездумно чинить зло, даже убивать. То же самое, когда других людей путем пропаганды превращают во врагов — многие тут же согласны их убивать. Но самое показательное, когда зло одобряется окружающими — мало кто способен твердо отказаться, опереться на собственное понимание добра и зла.

Поэтому самостоятельность требует и умения противостоять информационному давлению, и особенно давлению коллектива. Обычно мы постоянно общаемся с одним и тем же кругом людей, усваиваем общие идеалы, привычки, стараемся не конфликтовать, не идти против. Автономия требует определенной доли одиночества. Способны ли вы возразить друзьям, отстаивая то, что считаете правильным? Способны ли вы остаться одни когда друзья отвернутся? Самостоятельность требует умения говорить «нет». У нормальных людей принято делать личные жертвы — от простой вежливости до взаимопомощи. Такова мораль личных отношений. Люди ценят отношения, однако иногда жертвы становятся чрезмерными, потому что некоторые научаются пользоваться этим к своей выгоде. В таких ситуациях человек, уступая просьбам и незаметному давлению, начинает постепенно приносить в жертву самого себя — ради хороших отношений, ради друзей, ради людей. Подчинение переходит в зависимость, почти такую же как и другие зависимости от которых трудно избавиться.

Самостоятельность психологическая сочетается с материальной, финансовой. Один из методов контроля нижестоящих — лишение их материальной независимости. Для этого не только сокращаются возможности доходов, но и увеличиваются необходимости трат, навязываются потребности, раздаются подачки. Независимость требует умения контролировать себя, ограничивать свои потребности и желания. Часто материальная кабала — следствие психологической. Конечно, если насилие велико, если нет возможности заработать на самое необходимое, независимость может потребовать слишком много сил. Однако гораздо чаще люди сами лезут в кабалу, имея все возможности жить скромнее и свободнее. Причем чем больше у них есть, тем больше им хочется, тем сильнее они готовы пресмыкаться.

Как видите, самостоятельность требует многого, она требует идти и против стада, и против собственной стадной природы. Это трудно — но такова цена свободы.

До встречи.

 

30 Причины зла

Здравствуйте. Наша сегодняшняя тема может показаться бессмысленной. У добра нет причин, а значит все причины так или иначе ведут к злу. Вы скажете — но ведь свободные люди тоже могут творить зло! Нет, не могут, это невозможно по определению. Вы возразите — но зло возможно только в паре с добром! Вне свободы зла не существует! Да, но есть важный нюанс. Отказ от договора — это победа детерминизма, подчинение ему, что кажется вполне естественным — ведь свобода непредсказуема и не гарантирована. Однако, одно дело движение вперед и совсем другое — откат назад, отказ от уже завоеванной свободы. «Функция» зла — служить отправной точкой, а не конечной целью. Детерминизм лишь помогает определять направление, а не задает его, позволяет достичь согласия, а не помешать ему. Свободный человек не может отказаться от свободы. Если «свободные» люди выбирают оставаться гомо-сапиенсами, их «выбор» должен иметь причины, он не может быть свободным. Мы уже как-то касались этого вопроса, давайте обсудим его подробнее.

Для начала отделим ошибки, разовые промахи от систематического поведения. Отказ от договора относится ко второму случаю. Ошибиться может каждый, но этичный человек раскается и постарается исправить положение. Такая победа детерминизма случайна, временна. Систематическое же поведение имеет мировоззренческую основу, оно связано с жизненными установками субьекта, с его сутью, с его природой. Но если природа человека — сопротивляться детерминизму, откуда он в поступках людей? Может человек пока еще «социальное животное», а свобода — лишь иллюзия? Социальный детерминизм — бедность, кризисы, банкротства, революции и т.п. — есть проявления слепых социальных сил, но сами эти силы, эти социальные закономерности, возникли изза действий людей. Соответственно, причины зла кроются в людях. Возможно, социальные закономерности пока еще не познаны, а средства борьбы с ними не найдены. Но это не проблема — если люди участвуют в договоре, они рано или поздно найдут способы преодолеть любые силы. Другое дело, если люди отказываются от договора. Тогда их действия должны быть детерминированны. Как это может быть?

Возможно, они не понимают что такое договор? Едва ли. Правильная организация общества требует глубокого понимания этики, однако для большинства обыденных ситуаций чтобы вести себя правильно достаточно интуитивного ощущения добра и зла, примитивного согласования интересов. Тем не менее огромное число людей пренебрегает даже этим. Вместо этого они выказывают недоверие, зависть, ревность, злость, ненависть. Такое может быть только в одном случае — когда человек не видит смысла в жизни, не может выбрать правильную цель, не способен проявить свою свободную волю. Почему? Потому что в этом случае он подчиняется зову природы, ориентируется на естественные потребности. А поскольку при этом он понимает, что и другие поступают так же, он рассматривает их как врагов, соперников. Его разум парализован, подавлен эволюционной психологией выживания, борьбы. Если критическое число членов общества ведет себя подобным образом, оно становится похоже на огромное стадо социальных животных, где каждый вынужден преследовать эгоистичные интересы. Оно приобретает жесткую иерархическую структуру, пронизывается социальными силами, противостоять которым в одиночку уже невозможно.

Откуда берется неясность со смыслом жизни? Причин несколько и первая из них — непонимание разницы между добром и злом, невежество. Первая она потому, что способность сделать моральный выбор, которая отличает человека от остальных обитателей животного мира, начинается с умения видеть зло. Почему это так?

Понимание мира состоит из двух слагаемых, понимание примитивной материи сводится к пониманию причин, понимание сложной — к пониманию целей. Понимать примитивную материю может любое высокоразвитое существо — для этого достаточно уметь наблюдать и запоминать. И хотя этот метод не гарантирует 100% истинности, он дает неплохие результаты. Пригрозите битой собаке палкой и вы увидите — она прекрасно знает, что будет дальше. Однако для понимания целей, а именно к этой категории относится добро и зло, собственного мнения недостаточно. Тут мало видеть и помнить — необходимо общаться и обмениваться идеями. Причем знание о самом этом факте не является тайной — ибо разум возможен лишь в обществе, способность мыслить начинается с языка, со способности общаться. Соответственно, если мыслящее существо отказывается от договора — это не потому что у него не хватает мозгов для понимания его необходимости.

А в чем тогда причина? В умственной лени, в нежелании думать. Такие могут понимать зло, когда оно касается их лично, но чем дальше, тем менее оно понятно. Тогда они полагаются на чужое мнение, нуждаются в стороннем руководстве. Они способны только следовать за кем-то, подражать. Это делает их легкой добычей более хитрых, кто эксплуатирует их лишая самого необходимого. И оказавшись в тяжелых условиях, глупцам уже некогда задумываться, даже если б они захотели. Они попадают в замкнутый круг, из которого нет выхода.

Придумать правильную цель трудно, но еще труднее — достичь ее. Куда легче сдаться, перестать сопротивляться, бороться с судьбой, с несправедливым обществом. Добро требует постоянных усилий воли, зло же происходит само собой, для него достаточно вообще ничего не делать. Отсюда вытекает вторая причина — человек понимает что такое добро, он хотел бы быть хорошим, но не может, у него не хватает сил, он не свободен в своих действиях. Например, он может оказаться рабом желаний, пристрастия к удовольствиям, к насилию, наркотикам. Или жертвой обстоятельств, влияния других людей. Скажем, человек может справиться со страхом наказания, но не может с жадностью — тогда он становится преступником. А если может с жадностью, но не может со страхом — будет слугой более сильных. Он также может оказаться рабом своей лени, и тогда он предпочтет содержание полезному труду. Но если содержать его некому, ему остается насилие, обман или попрошайничество. Часто ленивые люди выбирают близкие, легкие цели, которые ограничиваются их непосредственными нуждами, и которые, разумеется, имеют мало общего с общим благом.

Однако, в какой момент мы можем сказать, что уже свободны? Где провести границу? Возможно, человек обманывает себя, говоря что у него нет выхода просто потому что не хочет напрягаться, рисковать, принимать на себя ответственность. Я думаю — так обычно и есть, поскольку большинство населения живет в неплохих бытовых условиях и обладает достаточной свободой выбора, не требующего чрезмерного мужества. Такие «расслабленные» отгоняют от себя трудные мысли, дабы не признаваться в своем малодушии, они уклоняются от морального выбора, они стали рабами добровольно, у них просто нет достаточного желания что-либо менять.

Если глупцы обманываются искренне, слабым хочется обманывать себя. Поэтому они охотно воспринимают идеологические и религиозные установки, массовую пропаганду, стереотипы и образцы поведения. Они не могут управлять собой — не в обыденном узком смысле, а в сущностном, в нравственном. Они легко поддаются социальной дрессировке, насилию или угрозам, а потому являются послушным орудием зла. Им трудно иметь даже собственное мнение.

Если же субьект достаточно самостоятелен, он может выбрать зло осознанно. Так мы подходим к третьей причине — он может, но не хочет бороться, он творит зло, потому что не желает творить добро. Почему? Он смотрит вокруг и понимает, что вокруг враги, что все преследуют свои интересы — а почему он должен как дурак заботиться об общем благе? Он просто не видит смысла. И тогда смысл находится в насилии, в борьбе за свои интересы, за интересы своей группы. Такие считают, что сильный всегда прав, что все построено на насилии, что мораль — для глупых, правила — для слабых, а побеждают те, кто идет до конца. Для них есть только одна мораль — выживания сильнейшего.

Этот вид морального уродства можно обьяснить преобладанием чистой рациональности. Такие все отлично знают, им это много раз обьясняли. Они вообще могут быть очень умны. Но такую простую вещь они не понимают, ибо сам по себе рассудок, интеллект, еще не гарантирует моральности. Необходима целенаправленная, творческая работа разума. На примере развитых животных видно, что интеллектуальные способности лишь содействуют умножению зла. Чем умнее хищник, тем большее удовольствие он получает убивая жертву. Волки резвясь режут все стадо, а скажем, у ворон с умом не появилось никакой способности сопереживать — зато появилась способность выклевывать печень у жаб! Можно с уверенностью сказать, что если бы у хищников было еще больше ума, они получали бы истинное удовольствие от мучений своих жертв — в точности как получают дикари.

Характерно, что эта материалистическая психология подпитывается ни чем иным, как наукой. Наука пытается дать всему рациональное обоснование, но кроме детерминизма в основание положить нечего. Соответственно, мораль наука обьясняет взаимной выгодой, некими эволюционно возникшими нормами совместного проживания, и тем — возможно неосознанно, как ни странно это звучит в приложении к ученым! — морально оправдывает зло.

Рациональные злодеи, «злодеи-материалисты», склонны обманывать, манипулировать другими — глупыми и слабыми. Их цели, однако, практичны. Они хотят успеха, власти, денег и т.п., а потому ими также легко управлять — если пообещать или дать им это.

Если же гомо-сапиенс склонен к размышлению и достаточно умен, чтобы понимать абсурдность рациональных оснований добра, он придумывает себе оправдание и начинает творить зло под видом добра. Это — самая отвратительная причина зла. Почему? Моральное оправдание выдает индульгенцию на любые злодейства. Во имя добра можно творить все что угодно, выше добра нет ничего. «Злодеи-идеалисты» придумывают идеи для остальных — сочиняют идеологии, религии и иные теории, призывающие к насилию или покорности, меняющие местами добро и зло. Они философствуют, пребывая на содержании у власть имущих, просвещают молодых, направляют их энергию, они помогают строить и укреплять злое общество социальных животных. В качестве примера можно привести коммунистов. Мало кто мог так красиво расписывать свою высокую моральную позицию, свое обостренное чувство справедливости и горячее желание светлого будущего. Обещая прыжок в «царство свободы», они сумели морально отбросить массы в каменный век, сотворить столько зла, сколько до них не удавалось никому.

Но может, они ошибаются? Может, человек честно выбирает свободу, но понимает ее субьективно, он не понимает, что свобода требует договора, что ее нельзя присвоить, что она одна на всех? На самом деле он презирает других, не хочет унизиться до них — ведь он умен, его вполне устраивает та субьективная точка зрения, которую он выбрал и активно преследует. Поэтому по сути, отделить «идеалистов» от рассмотренных выше видов гомо-сапиенса не так легко. Ведь откуда берется их ложное общее благо? Из того же детерминизма, ему просто неоткуда больше взяться. Любой, кто не хочет слушать других, не хочет учиться новому, не интересуется этикой — кем бы он ни воображал себя — это злодей, поскольку все его идеи проистекают либо из его природы, либо навязаны ему извне. Он может честно обманываться или честно обманывать себя, но в любом случае он скрывает за абстрактными моральными ценностями корыстный, хоть не обязательно материальный интерес, который определяется его «социальным бытием». Им движет жажда славы или власти, чувство превосходства или зависти, обида или месть, но все это кажется ему в высшей степени правильно и справедливо.

Данный вид гомо-сапиенса не просто не знает что такое добро — он не хочет этого знать. Однако мы видели, что и остальные разновидности моральных уродов — те, кто не знает, не может или не хочет — в сущности тоже не хотят знать. И это логично, ведь отказ от договора есть отказ от истины. Но откуда берется это нехотенье, это отсутствие доброй воли? Единственная возможная причина — неполноценность разума. Индивидуальная воля — следствие коллективного разума. Общество предоставляет каждому возможности свободного выбора, ожидая взамен вклада в общее благо — в новые возможности для всех. Если субьект отказывается от общего блага, он не обладает достаточным разумом, чтобы проявить волю к пониманию этого. Одновременно, он обладает достаточным разумом, чтобы проявить волю к отказу. Но отказываясь приносить пользу, ставить перед собой достойную цель, субьект становится агентом, пособником детерминизма, превращает обьективное зло в актуальное, конкретное и безусловное. За что он, в отличие от неразумных животных, несет полную ответственность.

До встречи.

 

29 Что такое зло?

Здравствуйте. Конфликты этики и героической морали по поводу насилия могут вызвать недоумение — а как же быть со злом? Разве зло не подлежит полному уничтожению? Чтобы разобраться, нам надо сперва точно определить «зло». Увы, как и в случае добра, общепринятого определения пока нет. Верующие и философы-деисты считают, что зло — недостаток добра, отступление от божественного порядка, несовершенство. Это логично, если признавать Бога реально существующим, правда тогда неясно почему всемогущий и всеблагой Бог терпит зло. Для тех, кто не верит в бога, предпочтительнее считать наоборот, добро отсутствием зла. Например, если зло — страдания, то добро, соответственно, их отсутствие. Материалисты, как ни странно, ближе к верующим. Они любят считать, что добро — это счастье, изобилие, всяческие удовольствия, а зло — нехватка всего этого. Существуют и более интересные концепции. Например, философ Платон считал, что добро относится к миру идей, а зло – ко всему чувственному, видимому, материальному.

Очевидно, поскольку зло и добро — антиподы, в чем-то верны все эти точки зрения. Как дело обстоит с точки зрения этики? Наш предыдущий анализ показывает, что правильнее считать не зло отсутствием добра, а наоборот — добро отсутствием зла. Эта асимметрия обьясняется проблемой существования свободы. Именно так, преодолевая зло, мир движется к ней, и первый шаг к договору — согласие относительно того, что может быть познано, чье существование не вызывает сомнений.

Однако несмотря на это, определить зло непросто. Если попробовать от противного, как мы в свое время определяли свободу, мы окажемся в заколдованном круге — мы не можем определить противоположность того, что определить нельзя. В самом деле, свобода противостоит всему детерминированному миропорядку, должное отрицает все сущее. И если мы отождествляем свободу с добром, выходит, все сущее — зло! Но детерминированный, закономерный окружающий мир, и мы вместе с ним, наше физическое тело, не могут быть 100% злом! Ведь во всем этом есть что-то хорошее, что нам нравится!

Скажем, удовольствия — благополучие, здоровая работа организма — являются следствием детерминизма и одновременно это важные составляющие полноценной жизни, счастья. Или возьмем смерть. Явное зло, но одновременно — лишь проявление биологического детерминизма, неизбежности, без которой не было бы рождения, не было бы самой жизни. Или природная катастрофа, катаклизм со множеством жертв. Тоже несомненное зло, но при этом — игра слепых сил природы, нормальные процессы формирования геологических структур, без которых не было бы нашей планеты. Мы видим, что детерминизм на самом деле полезен, прежде всего для самой свободы. Благодаря детерминизму, мы не только можем существовать, мы можем познавать мир, можем становиться свободнее — преодолевать одни законы при помощи других, использовать детерминизм против самого себя. Да и вообще, все что мы чувствуем — это именно детерминизм, внешние и внутренние силы. Мы даже свободу чувствуем благодаря детерминизму — мы вспоминаем о ней когда теряем ее!

Как же тогда определить зло?

Начнем с того, что вспомним как мы определяли добро — надо исходить не из материальной реальности, а из нашего отношения к ней. В природе есть свобода и детерминизм, но добро и зло имеются только у людей (вернее у любых мыслящих существ где бы они ни находились). Свобода — обьективное свойство мироздания, но поскольку свобода проявляется все лучше, поскольку мироздание движется в ее сторону, мы считаем ее абсолютным добром, его обьективной целью, и соответственно ориентируемся на нее в своих действиях. Тогда по аналогии, детерминизм, будучи противоположным свойством мироздания, должен расцениваться разумом как обьективное зло.

И, как ни странно, это действительно так. Поскольку наша цель — улучшить мир, все существующее нас не устраивает, оно отталкивает нас. Но отталкивать может только зло! Даже удовольствия могут быть злом, и не по таким очевидным причинам, как их излишества или осуществление за счет других — сколько бы мы ни получали удовольствий, мы все равно неудовлетворены, мы все равно склонны считать отпущенное природой, включая время жизни, недостаточным. Но раз наша цель — улучшить имеющееся положение дел, оно содержит в себе зло, пусть и не очень большое.

И все же данное определение явно слишком широко, слишком абстрактно, ведь детерминизм может быть как полезен, так и вреден для нас. Очевидно, именно тут следует искать ответ — надо как-то отделить полезный детерминизм от вредного.

К счастью, как и всегда со свободой, мы отлично чувствуем что вредно — даже если не можем твердо знать что полезно. Именно в этом смысл слов «принуждение», «насилие» и множества им подобных. Недаром разумное, практическое понимание свободы — отсутствие насилия. Что такое насилие? Это направленные на человека силы, то чему он сопротивляется или подчиняется, даже если не осознает этого. Или бывает он обманывается и подчиняется тому что кажется благом. Да, насилие может выглядеть привлекательно, соблазнять, но за всем этим стоит детерминизм, который заставляет нас следовать своим непреложным законам. Насилие мешает нашей свободе, мешает выполнять наш моральный долг, который всегда нацелен на преодоление сущего. В этом преодолении проявляется наша свободная воля, которая заключается не только в свободе действий, но и в свободе мыслей, творчества, идей. Отсюда проистекает например насилие информации, невежества, всего того, что задает рамки творчества, ограничивает его возможности. Или насилие лжи, эмоций. Творя, человек стремится создать новый мир и тем выразить свою личность. Насилие же стремится разрушить созданное, а человека превратить назад в раба законов, сделать из него автомат, лишить разума.

Значит зло — насилие? Но ведь и насилие может быть полезным — если восстанавливает справедливость, предотвращает зло, защищает свободу. Тогда значит важнее не вред, а польза? Именно! Ответ в том, какова цель действий. Полезные действия всегда имеют правильную цель — свободу. В частности, если наша цель правильна, можно сказать, что, например, и здоровье, и само наше физическое существование опирается на полезный детерминизм, пусть даже этой пользы кажется нам недостаточно.

К сожалению, мы не всегда можем сказать, какой именно детерминизм окажется полезен, ведь творчество непредсказуемо. Более того, мы можем менять наши средства, а значит полезный и вредный детерминизм могут меняться местами. Тем не менее, опираясь на свободную цель, мы могли бы определить полезный детерминизм как «относительное» зло, зарезервировав термин «абсолютное» зло для такого детерминизма, который ни при каких обстоятельствах не может быть полезен. Правда, поскольку мы считаем свободу абсолютным добром, а зло определяем относительно добра, термин «абсолютность» не слишком подходит к злу. Возможно, тогда лучше считать относительное зло относительным добром, а понятие «зло», как и понятие «насилие», оставить для вредного детерминизма.

Но возможен ли такой, 100% вредный детерминизм? Конечно. Наверняка некоторые процессы разрушения не могут оказаться полезными. К сожалению, обычно мы не знаем этого точно. Даже смерть и катаклизмы, несмотря на явный вред, могут нести некую пользу. Тем не менее есть один случай, когда мы можем быть абсолютно уверены во вредности детерминизма. Это случай, когда цель разумного существа неправильна, когда целью становится что-либо кроме свободы. Тогда мы имеем дело с насилием ради насилия, с детерминизмом ради детерминизма. Такие субьективные, не согласованные с другими цели либо проистекают из внутренней природы, инстинктов, либо есть следствие внешнего насилия — но так или иначе они детерминированны. А поскольку существо обладает зачатками разума, оно теперь препятствует другим разумным существам, чинит насилие, становится агентом детерминизма, его проводником. Отсюда вытекает, что зло эквивалентно отказу от договора, отказу от свободы.

Если детерминизм в целом — это обьективное, независимое от нас зло, то отказ от договора — зло практическое, конкретное, человеческое. Отказ от договора неизбежно влечет за собой насилие, независимо от того, осознанный он или нет, тайный или явный. Если человек не участвует в договоре, его действия мешают остальным, а значит являются насилием — неоправданным, излишним и чрезмерным. Вспомните, когда мы пытались определить свободу, мы решили, что самым близким к ней понятием, понятием отражающим нашу общую цель, будет именно договор. Соответственно, отказ от него — точное определение практического зла.

Вы спросите — а разве человек не может не участвовать в договоре и при этом не причинять никому зла? Не может! Человек — часть общества, а общество — это договор. Человек не может отделиться, отграничиться без того чтобы перестать быть человеком. А значит, чтобы он ни делал вне договора превращается в зло, даже если вред от этих действий сразу не виден. Так, если человек строго следует законам, честно работает, голосует за «прогрессивные» партии — он может быть надежным винтиком государства, ведущего агрессивную войну. Вы скажете — но если общество основано на насилии, при чем тут договор? Что еще тогда остается человеку? Ему остается искать способы содействия договору. Все остальное, любые действия не нацеленные на заключение договора — лишь продолжении привычного, пусть даже необходимого зла, но от этого не меньшее зло.

Как выглядит, как проявляется зло? Оно начинается с того, что люди отвергают идею договора, не желают знать об этом, задуматься. Соответственно, они игнорируют мнение других, действуют сами по себе, не пытаясь согласовать свои намерения. Еще хуже, если заранее знают, что их действия не одобряются теми, кого они затрагивают. Ну и крайняя степень морального уродства — когда уже само существование других ставится под сомнение. Она присуща, неудивительно, всевозможным власть имущим и их обслуге — чья цель, изначально, унизить слабых, обобрать честных, уничтожить несогласных. Мы видим, что существуют меры, степени зла, соответственно его вреду. Чем непоправимее вред, чем тяжелее страдания, чем вероятнее повторения, тем зло больше.

Как мы говорили вначале, люди редко осознанно творят зло. Им нравится обманывать себя, придумывая удобное «добро». Самое простое подобное добро — личное и семейное благополучие, собственный успех. Более хитро устроено «коллективное» добро, а на самом деле групповой эгоизм — интересы клана, ордена, народности. Бывает, люди следуют придуманному кем-то учению и отвергают все остальные. К примеру, есть сторонники Будды, Конфуция, Моисея, Христа, Магомета, Маркса. Такие видят добро в верности учителю и, нередко, в истреблении «ложных» учений.

Здесь мы подходим к роли этики. Этика предлагает всем найти общий язык, осознать общий интерес, заключить один договор на всех. Только она дает правильное понимание добра. Добро — то что получается в итоге общего договора. Или можно сказать, добро — сам договор, поскольку это единственное средство достижения истины, и будучи единственным правильным средством, он ведет к правильной цели. Зло же — любые идеи и действия, идущие вразрез общему договору. Отсюда кстати видно, что зло подлежит полному уничтожению — по мере заключения и расширения пространства договора.

Вы скажете — выходит сейчас почти все люди творят зло, раз они не знают об этике! Но как это согласуется с обьективностью этики, с тем что люди и так ей следуют? Да, будучи обьективной, этика действует даже когда человек не осознает ее. Как и свобода, она реализует сама себя. Каким образом? Она требует от человека общаться, познавать, творить, а не идти к свободе наощупь. Именно отсюда появилась и идея договора, и определение зла, которое мы сейчас нашли. Этика превратилась в своего рода руководство, а потому следующий шаг — осознать новые этические идеи, понять их. Только так можно отличить правильные мотивы от ложных и в итоге достичь обьективного добра. В этом и смысл наших бесед. Вот почему добро теперь начинается с этики, а человек, который не знает об этике, но «честно работает и никому не желает зла» — на самом деле соучаствует в нем.

До встречи.