Здравствуйте. Вот и завершился наш краткий курс «всего хорошего». Спасибо, что выстояли до конца, что справились с естественной тошнотой от всех этих «так надо» и «так нельзя»! 🙂 Наверное это было нелегко — моральные идеи только на первый взгляд выглядят «пищей для размышлений». На самом деле они задевают, нервируют, раздражают, и в конце концов приводят к серьезной внутренней работе, к борьбе не только с тошнотой, но и с самим собой! Поэтому, я думаю, не будет большим преувеличением предположить, что раз вы добрались до этого места, вы смогли проделать эту работу. Можно сказать, у вас теперь не просто появился шанс стать хорошими людьми, вы ими уже стали. Но в любом случае, какой бы успешной ни была эта работа, вы потратили год вашего времени не напрасно. Пусть наши беседы не помогут вам добиться успеха в жизни, сделать карьеру и раздобыть денег, вы приобрели нечто более важное — личную свободу, сознание правоты, правильности своих целей.

Конечно, не на все вопросы вы — мы вместе — смогли ответить. Никто не может. Но есть главные, самые важные и самые сложные, от которых не уйти. И ни наука, ни философия, ни религия, не даст и не может дать на них ответы. Вопросы добра и зла — такие. Каждый должен дать на них свой собственный и при этом единственно правильный ответ. Думаю, вам это удастся без особых усилий.

Этим вы теперь отличаетесь остального населения планеты, верящего в любую чушь, которую им вбивают в головы. Еще поэт Пушкин заметил, что «нравственное чувство, как и талант, дается не всякому». Я бы усилил эти слова — умение различать добро и зло вообще мало кому дано. Мораль — тайна для большинства человечества. Вы скажете — я преувеличиваю? Люди в большинстве хорошие? Если бы! Достаточно посмотреть какую реакцию вызывает этика у обывателей. Им наплевать — и это в лучшем случае! Про худший и говорить нечего. Сама мысль об общем благе вызывает у них отторжение. Какое еще общее благо? — возмущаются они. Что общего может быть у меня с окружающим стадом?! Разве обьяснишь обывателю, что именно этика отличает человека от стада? Путь к этике невозможен без работы над собой, без независимой мысли, без собственной точки зрения. А у кого она есть? Кто любит такую работу? Одновременно этика требует вникать в иные точки зрения, выявлять их сильные и слабые стороны, искать взаимное согласие — что обывателю еще противнее. Этика невозможно без интереса к новым, чужим идеям. Тяга к знаниям — основа духовного развития, а духовный рост — основа личности, ибо знания, особенно моральные, помогают человеку стать лучше. Вы участвовали в наших беседах — без всякой практической цели, без обещания диплома, полезных советов, психологической помощи или на худой конец отвлечения от скуки. Вы целый год развивали свою моральную интуицию и умение мыслить, искали ответы на сложные вопросы и этим подтвердили свое звание человека. Можно ли сказать такое обо всех остальных?

Это, на самом деле, важный момент. Не стоит идти на поводу фальшивого, льстивого гуманизма. То, что есть хорошие и плохие люди, равно как и передовые и отсталые культуры — самоочевидная истина. Обьективная этика позволяет не только обьяснить этот факт, но и дает четкий критерий кто есть кто. Попытки гуманистов морально уравнять людей — это принижение добра и оправдание зла. Равны только свободные люди, гомо-сапиенс не только не равен человеку, он не равен даже самому себе — он оценивает степень морального уродства и отводит каждому его законное место на лестнице выживания. Прошитая в нем природой моральная система под условным названием «собственная шкура» делает его верным рабом иерархии.

Свободным людям вся эта животная сортировка неинтересна. Достоинство человека опирается на способность побороть в себе гомо-сапиенса, превозмочь эгоизм, отказаться от насилия. Это особенно трудно сейчас, в мире полном зла, посреди тех, кто ненавидит правду, кто не помышляет о духовном росте, кто готов убивать всех непохожих. Свобода всегда трудна, но особенно — когда вокруг сплошь гомо-сапиенсы, когда так легко и соблазнительно захотеть стать одним из них. Но не падайте духом. Этика — не только ответственность, это привелегия. Помните, что вы не просто лучшие, вы — надежда человечества. У мира есть шанс, пока в нем есть свободные люди — такие как вы.

У вас может создаться впечатление, что словами об ответственности я оказываю на вас моральное давление, или навязываю моральные нормы. Как это вяжется с моими же заявлениями о том, что каждый должен думать сам, что нормы должны быть следствием договора? Тут безусловно есть конфликт. Наши беседы — пример того сущего, из которого рождается должное. С одной стороны, уже сам факт наших бесед можно рассматривать как моральное давление, но с другой — оно делает вас свободнее. Разговор, беседа — единственный этичный способ этого добиться. Да и как вообще возможен договор, если люди не будут общаться, доводить до других свою точку зрения, свое понимание свободы? Наши беседы — это шаг к договору, к согласию, к поиску общего блага. Это практическая реализация этики — и иначе просто нельзя.

Согласитесь — я не проповедовал, не пытался убедить, обратить «в свою веру». Вы сами решали, что правильно, а что нет. Жаль, конечно, что настоящих бесед у нас не получились. Вероятно, мы просто разминулись во времени. И хотя отсутствие общения затруднило мою задачу, я надеюсь оно не слишком осложнило вам знакомство с этикой? Надеюсь, вам было с кем посоветоваться и поспорить?

Многое из того, что вы вынесли из наших бесед, не преподается в школах и университетах, не пишется в книгах и журналах. Это нельзя узнать больше нигде. Вы удивитесь — как же так? Разве философию и этику не преподают в университетах? Нет. Этика — не наука и не философия, ее нельзя изучать и преподавать. Спросите себя — как получается, что сотни тысячи людей «изучают» этику не становясь этичнее? Чем занимаются множество ученых от морали в то время как общество катится в пропасть? Профессиональные моралисты предпочитают делать вид, что они глубоко научно, с «обьективных» позиций исследуют тайны морали далекие от ежедневной, обыденной жизни. Так им проще — меньше проблем и ответственности, зато больше карьерных перспектив. Они не хотят понять, а скорее им просто безразлично, что они, с одной стороны, подрывают авторитет научного знания, а с другой — остатками этого авторитета убивают этику, загораживают единственную дорогу к свободе.

Вы конечно помните, что единственная обьективная точка зрения — точка зрения обьективной этики, любая другая отстраненная, претендующая на обьективность точка зрения как на вопросы морали, так и на любые другие — это по меньшей мере отказ от истины, релятивизм, уравнивающий в ценности любые моральные позиции. Этика нормативна — и ее нормативность, способность быть практически воспринятой человеком, зависит не только от ее правильности, но и от того впечатления что она производит. Да и можно ли иначе ответить на первый вопрос этики — «Зачем мне этика?» Учебник этики — оксиморон. Этике нельзя «научить», ее можно только принять или отвергнуть. Попытки философов представить этику «моральной наукой», а по сути превратить ее в авгиевы конюшни окаменелых и давно бесполезных идей, в которые и без того уже превратилась философия, банально неэтичны. Знание множества предложенных когда-то этических доктрин непродуктивно и интересно лишь историкам. Вам, молодым энергичным людям, нужны не учебники, а актуальные ответы на социальные и личностные проблемы, нужна цельная моральная система, отвечающая всем современным требованиям.

Обьективная этика — именно эта система. Человечество мучительно к ней шло тысячелетия и впереди у нее не менее трудный путь. Содержание наших бесед находится в противоречии не только с университетскими курсами этики, но и с ежедневной социальной практикой, с политикой власть имущих. Нынешние имущие разрушают общество и политически, и экономически, и даже биологически, способствуя дисгенике, но их главное оружие — разрушение духовных основ, идеологическая индоктринация, моральное развращение. Их идеология — тот же отказ от истины, релятивизм, толерантность к любым «ценностям», сведение морали к товару, что в теории выглядит как разнообразие «свобод совести», мыслимых и немыслимых прав «меньшинств», а на практике сводится к индивидуализму и бездумному потребительству. Обьективная этика прямо противостоит этой «идеологии», которую можно назвать радикальным либерализмом, эгоизмом освобожденным от морали. А потому вы не увидите этику ни в СМИ, ни в системе образования. Обьективная этика замалчивается, она фактически запрещена — и поверьте, это не просто слова! Статьи не печатаются, книги не издаются, призывы не слышатся. Обслуга хозяев мира зорко стережет их право на толкование добра и зла, их монополию на правду.

В последние десятилетия человечество сдало многие моральные завоевания, достигнутые веками — социальное государство, гражданские свободы, институты народовластия, даже правосудие и законность. В этом смысле нам не повезло, мы живем во времена когда зло победило. Или по крайней мере я живу — но тогда вам наверняка приходится гораздо хуже! В мире сформировалась глобальная структура, уничтожающая экономическую и социальную ткань цивилизованных государств, загоняющая в рабство все население планеты, и не видно никаких сил, способных ей помешать. Что ж, нынешнее человечество заслужило свою судьбу. Сытое и малодушное, оно не способно отстоять завоеванное. А значит впереди долгие темные века и новая борьба, а свобода — так же далека как и прежде.

Поэтому в этой последней беседе я позволю себе практический совет. Нет, я не буду призывать вас бросать свои дела и срочно спасать мир. У меня и права такого нет. Просто если Вы выберете путь этики, не забудьте, что этика — не теория, она требует практики. И не одной лишь внутренней — внешней тоже! Этика не только делает человека лучше, она обьединяет людей, она возможна только если люди вместе, если они участники общего договора. Этика, а с ней и ваша свобода, умрет если вы останетесь в одиночестве. И потому совет мой простой — ищите друг друга, поддерживайте отношения, общайтесь, присоединяйтесь к тем, кто думает так же, будьте вместе. Да и вообще, старайтесь по возможности иметь дело только с хорошими людьми, избегайте тех, кто вызывает моральное неприятие. Этим вы поможете и друг другу, и самим себе.

Если же вы считаете необходимым обязательно что-то делать, не спешите. В одиночку вы все равно много не сделаете. Как мы говорили, этика начинается с просвещения. У меня оно, похоже, не слишком хорошо получается, может у вас выйдет лучше? Воспитание свободных людей — единственный путь преодоления нынешнего морального упадка, единственный способ постепенно сформировать пространство договора и, одновременно, зачатки нового, свободного общества, которое должно рано или поздно вырасти на месте нынешнего. Это конечно хлопотно, да и не слишком интересно убеждать кого попало. Зато есть и плюс — так можно найти настоящих друзей! Ибо дружба возможна только между теми, у кого есть высокая цель, кто видит в жизни иной смысл кроме личного блага.

Как пример одной из попыток, позволю себе дать ссылку на текст, который я полгода назад написал для одного журнала — тамошние радетели за русский народ приглашали желающих к дискуссии по его спасению. Текст «с удовольствием» приняли, но, само собой, не опубликовали: Что делать?

Ну а если устанете убеждать глупцов и останетесь одни, что ж, бывает. Умных людей мало, а умных и хороших еще меньше. Не отчаивайтесь, однако. Почитайте еще раз наши беседы, поразмышляйте над вечными вопросами — и вам будет не так одиноко. 🙂

Спасибо еще раз,
удачи и всего доброго,
И.

 

Реклама

36 Итоги

Здравствуйте. Темы, которые я собирался обсудить, исчерпались, хорошо бы подвести кое-какие итоги. А то я столько наговорил, вы наверное уже забыли с чего все началось! 🙂

Итак, что же такое обьективная этика? Совокупность идей, управляющих разумом. Цель управления? Обрести бытие. Бытие возможно только через «смысл», ибо разум нематериален. Смысл бытия — это опять идеи, из чего можно заключить что этика — это уже идеи об идеях, «метаидеи». 🙂 О чем же идеи разума? О том, как преодолеть необходимость и сделать шаг к идеалу, к улучшенной версии реальности — разум творит себя меняя мир. Но идеал не может взяться с потолка! Этика подводит под идеал основу — добро, которое указывает разуму путь и придает всему сущему смысл.

Важная особенность идей этики — практичность, они применимы всегда, когда есть выбор, а он есть практически всегда. Даже в условиях отсутствия договора можно руководствоваться требованием отказа от насилия, что, с одной стороны, не равнозначно жертве, к которой призывают другие виды морали, а с другой — не оправдывает произвол, к которому подталкивают идеологии. Но, конечно, окончательная правильность идеалов невозможна без согласования мнений всех разумных людей, ибо добро непознаваемо и парадоксально — мы можем точно знать лишь что такое зло. Именно в этом причина решающей роли консенсуса. Неправильное, плохое действие то, которое признает таковым хоть один человек, а соответственно хорошее — когда таких мнений нет. В этом и причина запретов. Этика не предписывает поступков — она запрещает, но тем добивается удивительного эффекта. Запреты подталкивают к познанию реальности, к поиску способов избежать насилие и преодолеть необходимость, к творчеству и труду на общее благо. Так этика заставляет человека творить новый мир — мир добра, красоты и справедливости — но проявляя собственную свободу, делая собственный выбор, создавая и выражая собственную уникальную личность.

Тут-то и выясняется, что за добром «скрывается» свобода. Несмотря на все ее странности, несмотря на антагонизм привычному, несмотря на все сложности с ее определением и существованием, свобода не является чем-то сверхьестественным и это отлично ощущается в жизни. Наша воля — ее естественное следствие, мы обладаем волей поскольку являемся частичкой материи, которой присуще это загадочное свойство. Свобода проявляется всегда одинаково — как творчество, создание чего-то нового — благодаря чему мы можем ее осознать, и одновременно всегда по разному — благодаря чему наше знание о ней и о мире ею порожденном никогда не будет полным. Свобода и детерминизм — две главные «силы» мироздания. Первая нацелена на изменения, на создание нового, вторая — на сохранение, постоянство. В этом парадокс существования свободы. Существовать — значит повторять себя, но как может существовать то, что никогда не повторяется, что проявляется созданием всего остального, а по сути — созданием самого себя? Свобода создает себя и этот процесс не имеет конца, а потому не имеет ответа и вопрос о ее существовании.

Однако, хотя мы не можем утверждать, что свобода существует, мы можем уверенно сказать, что существует этика, основанная на свободе. Этика призывает идти наперекор природе, противостоять ей. Разумеется, под той природой, которой надо противостоять, имеется в виду не только окружающая среда, которая пожалуй больше помогает нам, чем мешает. Речь идет прежде всего о животной природе человека. Этика начинается с себя. Труднее всего справиться с собой, преодолеть свои инстинкты, потребности, желания. И хотя нам в этом иногда помогает общество, это не оно формирует нас, заставляет стать лучше, избегать насилия и лжи. Напротив, в конечном итоге это сами люди формируют общество таким, каким хотят его видеть.

Благодаря этике разум обретает бытие, а человек превращается из животного в свободную личность. Этика — тоже благо, а потому полезно лишний раз уточнить вопрос о ее полезности. Этика бесполезна — это условие ее правильности. Если бы она была полезна, мы бы не заморачивались ее сложностями, а просто следовали своей выгоде. Но как благо может быть бесполезно? Так, что она полезна абсолютно всем, но при этом — никому в отдельности, в точности как свобода. Можно сказать, польза обьективной этики тоже обьективна. И этика, и свобода — это действительно общее благо. Ведь общее слагается из личного, а не подавляет его. Свободный человек не может жить как для себя одного, так и только для других, ибо свобода озабочена и всем обществом в целом, и каждым из нас в отдельности. Она требует баланса своих и чужих интересов, без чего невозможен честный договор. Поэтому отказ от своих интересов ради общего блага, как иногда трактуют «общее благо» — ошибка. Не бывает общего блага за счет кого-то. Но как найти баланс между «я» и «мы»? Нетривиальными, творческими усилиями. Абстракции «общего блага» и стоящей за ним свободы, каждый должен найти, придумать конкретную форму, удовлетворяющую условиям общности и практичности. Таков «личный» интерес свободного человека, такова его цель — общее благо, но в конкретной форме. А в достижении такой цели — истинное счастье творца.

Обьективная этика в сочетании с жертвенной и героической моралью — единая моральная система, которая ставит все фундаментальные моральные проблемы — а с ними и проблемы бытия — на свои места, помогая найти их решение по крайней мере в той степени, в какой они вообще существуют. Это действительно универсальная система. Как бы любое другое учение ни заявляло о своей универсальности, оно неизбежно делит людей на приверженцев и противников. В отличие от этого, этика не требует принимать на веру ее постулаты, поклоняться свободе. Благодаря обьективности этики, человек все равно будет следовать ей, если только не выберет зло и насилие. Все, что она требует — договора, т.е. того, что и так очевидно. В этом и заключается универсальность — верь во что хочешь, только не принуждай других к своей вере, решай проблемы договором. А выбираешь насилие — это твой собственный выбор, этика тут ни при чем.

Так этика умудряется действовать сама по себе. Это может выглядеть не слишком правдоподобно, ведь довольно банальным является наблюдение, что люди следуют морали потому что имеют веские причины, например страх наказания или желание выгод. Да и договор в явном виде на практике отсутствует. Однако, стремление к свободе — ключевой мотив человека, свобода кроется за всяким осмысленным желанием. Проблема в ее непознаваемости, отчего люди обречены ошибаться и впадать в насилие до тех пор пока не постигнут ее смысл. Незнание этики лишь удлиняет путь к свободе. Ошибаясь, люди принимают за свободу близкие цели, подсказанные детерминизмом. Но гоняясь за благами, деньгами, властью, они не получают свободу, они теряют ее. Вместе с продвижением вверх по социальной иерархии, они погружаются в атмосферу все более жестокого и беспощадного насилия. В чем смысл? Чем выше забираешься, тем больнее падать. Жажда власти, как и поклонение ей — дефект разума, моральное уродство.

Увы, животная природа, привычка к борьбе — за выживание, успех, власть — еще сильны. Чем дальше отстоят люди, и физически и социально, тем легче им ненавидеть друг от друга. Согласие и договор лучше всего получаются среди близких, похожих, ибо рационально доказать необходимость общего договора нельзя. Вернее, абстракция договора логически очевидна, но вот конкретный договор рассудок всегда отвергнет в силу отсутствия оснований для доверия. Поэтому знание о договоре надрационально, оно априорно, поскольку априорно бытие разума, а разум возможен только в обществе, свободу личности гарантирует только договор.

Соответственно, знание о необходимости внимания к другим людям, о необходимости учета их мнения и интересов также априорно. Нельзя просто взять и пренебречь другими, закрыть на них глаза. Ответственность за вытекающее зло наступает автоматически — ее не надо обьяснять и обосновывать. И в этом тоже обьективность этики в отличие от любой религии, идеологии или правовой системы, незнание положений которых не влечет никакой моральной ответственности. Не признают этику, не понимают необходимость учета интересов других людей только уроды, социопаты не способные к свободе.

При этом они могут быть весьма умны и образованы. Увы, ошибки в понимании свободы не вычисляются, не обнаруживаются рационально. Как и договор, как и сама свобода, этика опирается на моральную интуицию, нравственное чутье, «чувство» свободы. Более того, сама наука покоится на фундаменте этики — она служит инструментом свободы и тем, фактически, лишь помогает людям договориться. Результаты исследований, как и красота, логичность и правдоподобие, нужны для обоснования новых идей, новых договорных позиций, поскольку моральные нормы не выводятся дедуктивно. Получить их можно только согласуя и отстаивая субьективные точки зрения.

Однако обязательность конкретных норм, влекущая моральную (а потом и юридическую) ответственность, вытекает не из согласования позиций, опирающихся на смутное ощущение свободы, а из слова данного при заключении договора. Поэтому обьективность этики может вступать в конфликт с ее практическими нормами, ведь они зависят от людей, от текущего состояния договора. Обьективная основа консенсуса, его конечная цель, не зависит от людей. Каждое сообщество разумных существ идет к ней своим путем. И когда и если они встретятся и, вследствие этого, обьединятся, договор непременно расширится, а нормы приобретут более общий и более обьективный вид. Подтверждением этому служит то, что мы и на Земле наблюдаем расширение пространства договора, включение в него все большего числа людей с различными взглядами. Мир становится глобальным, а общие ценности — более обьективными. Это происходит только благодаря этике. Не имея общего основания, свободные субьекты никогда не смогли бы договориться. Отсюда и видно, что свобода как единственное возможное основание лежит вне договора, вне субьекта. Свобода — свойство мироздания, а не качество какого-то общества или некоторых его членов. Свобода обьединяет частные воли в общую, это и есть договор.

Напоследок, я попробовал сформулировать ключевые идеи этики. Их получились восемь.

1) Свобода — обьективное свойство мироздания противоположное детерминизму, оно ответственно за развитие мироздания (эволюция) и, одновременно, является целью этого развития. Детерминизм — повторяемость, закономерность, определенность; он ощущается как необходимость, неизбежность, принуждение, насилие.

2) Свобода принципиально непознаваема, вопрос о существовании свободы неразрешим. Детерминизм познается путем наблюдений и основанных на них размышлений. Детерминизм предопределяет будущее, но свобода, отрицая детерминизм, делает будущее непредсказуемым и непознаваемым.

3) Свобода осознается как добро, а детерминизм — как зло. Свобода порождает все остальные ценности. Долг человека, цель и смысл человеческого существования — преодолеть детерминизм и сделать мир свободнее. Познание — часть этого процесса. Знания несут ответственность, а критерий истины — продвижение к свободе.

4) Человек — тот, кто следует долгу, кто стремится к свободе. Мотив долга, свободная воля, руководствуется «чувством» свободы. Нежелание или неспособность разумного существа быть человеком низводит его на уровень животных. Животное следует законам мироздания, подчиняется силам не пытаясь их преодолеть.

5) Абсолютного морального закона нет, нормы этики вытекают из общего договора. Основа, цель и условия согласия — отказ от всех видов насилия. Требования этики охватывают заключение договора (честность, открытость, обьективность) и его соблюдение (верность слову, следование правилам, ответственность).

6) Нормы этики (запреты) формальны, они постоянно улучшаются, старые заменяются новыми, более свободными и справедливыми — в этом суть прогресса. Смысл норм — путем ограничения насилия стимулировать творческую и созидательную деятельность. Этика трактует людей как абстракции, все личное игнорируется.

7) Особым случаем договора является обмен человека с обществом результатами его деятельности. Этика требует справедливого (эквивалентного) воздаяния как за вред, так и за пользу, принесенную человеком. Универсальные единицы ценности практических благ, деньги, выражают ценность свободы.

8) Личные отношения регулируются жертвенной моралью (эмоции, любовь, забота и т.п.), а чрезвычайные ситуации — героической. Оба эти вида морали неформальны, позитивны, ограничены в пространстве и времени, и требуют четкого отделения от публичного пространства регулируемого обьективной этикой.

Являются ли перечисленные положения твердым знанием или слепой верой? Ни то, ни другое. Однако я знаю, и надеюсь вы тоже, что эти восемь пунктов истинны. И я верю, как и надеюсь вы тоже, что когда-нибудь они отольются в практику, приведут к построению свободного общества.

Ну а пока, до встречи.

 

35 В поисках морального закона

Здравствуйте. Не умея обосновать мораль но интуитивно ощущая ее обьективность, люди издавна пытались найти ее правила, сформулировать некие «глубинные законы человеческого бытия». Так появились божественные заповеди, «золотые» правила морали и единственно-верные учения. В наше время тоже полно идей о том, как должен выглядеть высший моральный закон. То говорят, что главное — терпимость и плюрализм, то — демократия и права человека, то — гуманизм и социальная справедливость. Пытаясь упростить себе задачу, философы даже придумали особую «социальную» философию, дабы изучить общество научно и найти наконец загадочные законы общественного устройства. Но разумеется, они ищут все те же моральные законы, пусть и выраженные иначе. Чтобы лучше понимать место обьективной этики среди множества ошибочных идей, давайте вкратце рассмотрим самые известные из них, и заодно дополним наши беседы небольшой критикой.

Ветхие христианские заповеди и иные религии пропустим. Несмотря на почтенный возраст и авторитет, они слишком просты и практически неприменимы в обычной жизни. То же относится к гуманизму — светской версии христианства. Примитивны и первые философские осмысления правильного поведения, например правило «золотой середины» Аристотеля, «умеренность и благоразумие» стоиков или «духовное блаженство» эвдемонистов.

Давайте начнем с «золотого» правила, которое все еще пользуется популярностью: «поступай так, как бы ты хотел чтоб поступали с тобой» или, в негативном виде, «не поступай». Легко видеть, что это правило чисто формально — оно не говорит как поступать, оставляя это на усмотрение человека. Естественно поэтому, что уникальность личности обессмысливает его, сводит к нулю. Мало ли что взбредет человеку в голову?

Иной вариант формулировки можно найти у философа Канта: «поступай так, чтобы максима твоей воли могла бы иметь также и силу принципа всеобщего законодательства». Однако это тоже только форма, не ясно в чем содержание, как практически надлежит поступать. Формулировка лишь подчеркивает очевидное — моральный закон должен быть абсолютно универсален. Другая попытка философа тоже неудачна: «поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого так же, как к цели и никогда только как к средству». Но у человека не может быть множества взаимоисключающих целей! Кроме того, неясно как быть с плохими людьми. Принимать такими какие они есть?

Практика вызвала к жизни учение утилитаризма: «поступай так чтобы принести максимальную пользу максимальному числу людей». Тут уже есть осмысленное указание на пользу. Однако опять таки, каждый понимает пользу по своему. Кроме того возникает вопрос о тех, кто не попадает в «максимальное число» — можно ли ради пользы остальным нанести им вред? Утилитаризм фактически говорит — да, цель оправдывает средства. Пусть кому-то плохо, зато другим хорошо!

Несмотря на явную аморальность подхода, он оказался популярен, что видимо обьясняется преобладанием гомо-сапиенсов с их прагматичным отношением к сородичам. Свою правоту они любят подкреплять задачами такого рода — можно ли убить одного невиновного чтобы спасти миллион? Для утилитаристов кристально ясно — можно и нужно. Однако писатель Достоевский сомневается — стоит ли слезинка ребенка всего счастья мира? Этика однозначна — нельзя. Во-1-х, это насилие. Во-2-х, если хоть один человек против, договора не будет, в-3-х, никакие подсчеты в ценности человека неуместны. С утилитарной точки зрения люди конечно не одинаковы — кто-то приносит больше пользы, кто-то меньше, но морально один равен всем и все равны одному. Достоинство членов общества, хоть и подобно математическому равенству, не складывается и не делится. Да и с пользой не все так просто. Польза видна в конце, в итоге, ведь творчество непредсказуемо. Каждый человек уникален, а потому один с точки зрения свободы вполне может стоить и миллиона, и миллиарда. Таков абсолют свободы.

Вы, возможно, возразите — но ведь спасти это моральный долг! Да, но не для этики. Героическая мораль не только требует жертвовать собой, она также подсказывает, что можно пожертвовать меньшим ради большего, ибо такова арифметика победы. Но даже мораль подчиняется этике — ее требования остаются на усмотрение человека, его свобода первична. Можно порицать человека не желающего выполнить свой жертвенный долг, но его нельзя принуждать к этому!

Упомянутую задачу не следует путать с похожей — кого спасать, если спасти всех нельзя. Тут в дело вступает относительная ценность людей. Однако внешнее сходство задач не должно скрывать сути. Подсчет ценности вторичен, он не оправдывает утилитаризм, поскольку в данном случае свободы выбора нет. Выбор «кого спасать» несвободен, поэтому не будет беды, если человек вообще откажется выбирать и спасет кого сможет.

Утилитаризм изрядно запутал проблему целей и средств. Можно ли ради благой цели немножко схитрить, подвинуть людей в сторону? Можно ли чуть-чуть применить насилие? Можно ли сначала лишить человека чего-то, а потом одарить и тем сделать гораздо счастливее чем раньше? Как мы уже говорили, этика дает ясный ответ — нельзя добиваться правильной цели неправильными средствами. Такие средства компрометируют цель. Все правильные цели уходят корнями в свободу, которая является общим благом. Соответственно, насилие в отношении даже одного человека делает цель благом уже не общим.

Еще одна практичная идея — демократия: «выбирай власть и следуй ее установлениям». По задумке, выборная власть стремится угодить максимальному числу избирателей, а значит демократия есть нечто иное как вариант практической реализации утилитаризма — вместо того, чтобы самому решать как поступать на благо максимального числа людей, человек поручает это власти. Поэтому, хотя установления выборной власти и отражают нечто напоминающее общее благо, демократия противоречит этике. Голосование — это победа большинства, но истина не получается в результате голосования, она требует учета каждого мнения. Во-2-х, хотя демократия выглядит шагом вперед по сравнению с деспотией, это — узаконенное насилие, а значит реальная власть выражает мнение не большинства, а тех, кто имеет влияние, будь оно идеологическое, финансовое, административное или любое другое. Т.е. демократия — лишь закамуфлированная форма той же деспотии. В-3-х, демократия неприложима к гомо-сапиенсу, который не способен иметь собственное мнение. Он всегда ошибается, поддается лжи и манипуляции. Иметь свое продуманное мнение, да еще близкое к истине, способны лишь свободные люди. В-4-х, власть даже выборная антагонистична свободе.

Демократия выглядит как договор, как возможность выявить и согласовать общие предпочтения, и тем создает иллюзию свободы — каждый может жить как хочет, достаточно время от времени высказывать предпочтения голосованием. Так идея демократии способствовала распространению идеи либерализма: «поступай как хочешь, но не мешай равной свободе поступать другого». Где тут недостатки? Во-1-х, мы все еще не имеем практического указания как поступать. Увы, слово «свобода» ожидаемо вскружило многим голову и в итоге их предпочтения свелись к эгоизму — именно так стали трактовать либеральную свободу. Во-2-х, формула содержит очевидную неясность — как отмерить равную свободу? Уточнение формулы привело к правам человека. Но сведя свободу к правам, либерализм говорит уже не о ней, а о чем-то ином — о равенстве прав, равноправии. Но откуда взялись эти права, кто был тот гений, что сумел измерить свободу? Разумеется, подмена уничтожила свободу. Почему у одних есть право обладать миллиардами, а у других — право на жалкое пособие? Почему у одних есть право вершить судьбы мира, а у других — служить удобрением для истории? Почему одни вечно кривляются в телевизоре и разглагольствуют в газетах, а другие молча терпят?

Непродуманные, не обеспеченные ресурсами права человека — это моральное насилие, изначально ошибочная, а ныне откровенно ложная концепция. Право есть притязание на что-то, когда остальное запрещено. В свободном обществе, где напротив разрешено все что не запрещено, прав нет, поскольку все обладают любыми мыслимыми правами, за исключением права на насилие. Либерализм подменяет настоящий договор суррогатом «социального» договора. Отсутствие необходимости договариваться приводит к насилию, к тому, что люди перестают принимать во внимание чужое мнение и чужую свободу.

Ужасы либеральной демократии породили идеал коммунизма: «от каждого по способностям, каждому — по потребностям». Тут, во-1-х, неясно, кто определяет способности и потребности. Одно дело когда сам человек, другое — когда надсмотрщик с кнутом. Во-2-х, идеал не указывает в чем цель, в чем смысл прикладывать способности. Похоже — как раз ради потребностей, отчего идеал выглядит как праздное изобилие, мечта гомо-сапиенса. Или — как сыр в мышеловке, который на практике сам собой сводится к казарменному равенству.

Глобализация родила этику дискурса: «поступай так, чтобы принципы твоего поведения были приемлемы для всех кого оно касается, и чтобы убедиться в этом спроси их». Здесь мы вплотную подходим к договору. Однако у нас не только остается старая неясность «где взять принципы», но и появляется новая — «что делать, если они отвергаются?» Этика дискурса не обьясняет как переубедить несогласных. Она полагается на рациональность, но мы знаем, что так согласия не получится, ибо самое рациональное — личные интересы. Этика дискурса остается чисто формальной, она требует согласия, но не говорит на основе чего, ради чего и благодаря чему оно возможно. Все, что ясно — участники договора должны быть свободны, но что это значит, откуда берется свобода и куда она ведет, остается загадкой.

Приведенные попытки найти моральный закон показывают, что дело это нелегкое. Поэтому были философы отрицавшие закон, видевшие свободу в отказе от него. Дескать, свобода — это право самому ставить себе законы, таков главный закон!

Каково же решение? Можно ли выразить обьективную этику в виде краткого, но емкого правила? Мне лично нравится формула «преодолевайте детерминизм, уничтожайте насилие», но она слишком расплывчата, поэтому лучше сказать, что нет никакого раз и навсегда данного морального закона. Есть свобода, ведущая нас к договору, и есть договор ведущий нас к свободе. И есть договорные правила, которым надо подчиняться. Причем эти правила, парадоксально, и изменчивы, и постоянны. Ибо мы хотим найти наиболее правильные, совершенные законы, которые никогда не придется менять. И одновременно наш долг — идти дальше, творить новое, преодолевать насилие в его бесконечном многообразии, а значит — придумывать новые законы, которые неизбежно будут отменять или улучшать старые.

Закон — форма существования этики, это будущее ставшее настоящим. Способность следовать правилам идет наперекор животной природе. Животное импульсивно, подвержено моменту, оно все настороже и не знает что будет делать через минуту. Человек, заключая договор, ручается за то, что сможет преодолеть препятствия, что его воля сильнее детерминизма, он гарантирует будущее. В верности слову проявляется его достоинство. На достойного человека можно положиться, на его гарантиях основано общество, и чем прочнее его слово, тем прочнее общество.

Вы знаете, что в законах проявляется негативность этики. Вы также знаете, что свобода едина, что она не делится на негативную и позитивную. Стало быть негативность не бывает без позитивности? Да, иначе законы не могли бы ни возникнуть, ни меняться! Однако этика не требует действий прямо, выбор всегда остается за человеком, ведь его цель — свобода. Так, если человек настолько плох, что от него всем только хуже, этика предпочтет чтобы он бездействовал! Обьясняя генезис законов, этика дает их сущностное наполнение — она не ограничивается формой закона, но и раскрывает его смысл, его содержание. Позитивное начало этики указывает на свободу, на преодоление детерминизма, социального — запретами, природного — новыми ресурсами (включая знания). Отсюда и содержание. Если закон запрещает — он запрещает насилие. Если требует воздаяния — он требует эквивалентности обмена, адекватного возмещение как принесенной пользы, так и нанесенного вреда. Ну а в сумме получается что-то типа «от каждого по совести, каждому по справедливости». 🙂

До встречи.

 

34 Этика и личное счастье

Здравствуйте. Обрести счастье в борьбе удел немногих, да и само слово «борьба», согласитесь, отпугивает. 🙂 В нем как бы концентрируется все, что неприятно в моральном долге — трудность выбора, напряжение сил, несгибаемая воля, риск и боль… Вот почему хочется лишний раз спросить себя — а так ли все это надо? Так ли свобода необходима, а этика обязательна? Ну и что, что все это проистекает из свойств мироздания — а как же наш выбор? Если за моральным долгом стоит направляющая рука, кто мы как ни безвольные слуги этой мохнатой руки? Все так. Обьективная истинность этики перечеркивает нашу свободу. Однако какова альтернатива? Она еще хуже. Мы не можем без истины. Этика не может быть субьективной — тогда это просто чье-то личное мнение. Тогда мы обречены вечно путаться, не умея отличить добро от зла, правду от лжи, а истину от заблуждения.

Вопрос об основаниях морали — поистине главный вопрос бытия. Об этом говорит вся история философских идей. Софисты Древней Греции полагали что у каждого своя мораль, каждый может выбирать те нравственные нормы которые ему нравятся. С софистами спорил Сократ, утверждая существование абсолютной моральной ценности. За софистами потянулись скептики, циники, эвдемонисты, утилитаристы, макиавеллисты. Лагерь противников обьективности и ныне не оскудел. В него входят плюралисты, прагматисты, нигилисты, экзистенционалисты, ницшеисты, постмодернисты, а также «мульти-культисты», для которых всякая культура равно ценна. Им обычно противостоят приверженцы собственной правды, утверждающие что абсолютное добро существует, и только они, вместе с их моральной доктриной, являются его носителями. Сюда можно отнести не только верующих, но и сторонников различных учений — либералов, демократов, коммунистов, гуманистов, эгалитаристов. К ним примыкают идейные консерваторы, патриоты и националисты, для которых родина, нация или этническая группа — в виде земли, обычаев или генов — высшая ценность в этом мире. Нельзя не упомянуть позитивистов (вкупе с материалистами, атеистами и агностиками), которые безотчетно верят науке, и чья вера в итоге сводится к натурализму, бихевиоризму, эмотивизму, эволюционизму или иному виду детерминизма превращающего человека в животное с излишне развитым мозгом.

Глядя на это многообразие, поневоле приходишь к выводу, что обладание моральной истиной удобно для того, чтобы просто использовать ее ради собственных интересов, ради личного блага. Что только собственное счастье — буть то творческий успех, признание, моральная правота или духовная власть — и есть единственная по настоящему универсальная ценность.

И в чем-то это действительно так! На основе «собственного интереса» существует материальный мир, любая сущность прежде всего озабочена собственным существованием. Однако личное благо не может служить общей точкой отсчета! Стало быть, среди множества личных благ должно быть по крайней мере одно общее для всех, не существующее для каждого по отдельности. Уже отсюда видно, что это «общее для всех» может быть только свободой, другие варианты попросту невозможны. Только свобода позволяет каждому иметь личные мнения, интересы, цели, и при этом соединить всех в общество, где их можно высказывать, отстаивать и достигать. Короче, если говорить об интересах, у каждого есть один интерес, который не стыдно назвать этичным и честно защищать перед другими — «интерес» к свободе.

Вы скажете — пусть так. Но неужели интерес к свободе может быть сильнее интереса к личному счастью? Как может обьективность свободы перевесить субьективное благо? Если судить по нашей истории — с трудом. В этом и задача этики как морального «учения» — придать свободе надлежащий вес. Мы начали беседы с вопроса «Зачем нужна мораль?» Ответ был — чтобы каждый стал лучше, чтобы стало лучше всем нам. Возможно, он звучит не слишком убедительно. Но как найти слова, как обьяснить, преподнести человеку добро, чтобы он понял и принял его? Тем временем природа тоже учит человека и, что там говорить, гораздо убедительней. Эгоистичное, животное счастье настолько понятно, что вообще не нуждается в обосновании.

Почему же человек будет следовать этике? Откуда у меня эта надежда?

От разума, который ставит человека над природой. Этика указывает путь к лучшему, к идеалу и совершенству. Зачем разуму идеал? Затем, что он хочет изменить мир! В этом его сущность, смысл его бытия, в отличие от прочих живых тварей, с мозгом и без. Однако разум не может просто принять любые обещания светлого пути. Он хочет обоснования, правильности, он должен поверить в этику. Но что удивительно, за 26 веков своей истории этика так и не смогла решить главный вопрос — а куда она, собственно, зовет, что такое абсолютное добро и даже существует ли оно. Более того, «профессиональная» этика и поныне не может убедительно продемонстрировать собственную необходимость, ограничиваясь рассуждениями обо всем хорошем, в том числе о толерантности к религиям, идеологиям и даже архаичным культурам, чем по сути признается в собственной пустоте, в неспособности направить человека.

В принципе, это не удивительно. Само желание направить, обьяснить человеку его долг, есть не что иное как лишение его выбора — этика парадоксальна в самой своей основе! Как впрочем и сам разум, который жаждет свободного и одновременно правильного выбора. И тем не менее, обосновывать надо. Как же этика может обосновать себя? Как конкретно она может связать долг с личным счастьем? Ведь идеал, совершенство, очевидно, недостижимы?

По идее, этика, в отличие от религий или идеологий, не должна запугивать или обманывать, она должна разьяснять, опираться на правдоподобие, на логику и здравый смысл, использовать знания добытые наукой и искусством. Первые ее попытки были наивны — античная философия просто отождествляла мораль и счастье, обещая последнее в виде награды за правильное поведение. Неясно было только, что правильно — гедонизм с обилием удовольствий или стоицизм с отказом от оных. Постепенно пришло понимание, что счастье несовместимо с моралью, ибо опыт показывает, что быстрее и лучше животное счастье достигается отказом от морали. На какое-то время победила религия — люди стали запугивать друг друга. С победой научного знания, верх взял другой подход — если мораль как следует описать, обьяснить ее связь с природой, ее внутреннюю логику, она сама обоснуется. То есть, скажем, если доказать, что этика полезна для общества, что она, например, вытекает из эволюции, люди захотят стать моральными и наступит счастье.

Как ни странно, этот подход популярен и сейчас. Разумеется, нельзя путать обоснование этики и ее обьяснение. В этом необычность этики. Как мы говорили, этическая «теория» влечет прямые практические выводы. А тогда получается, что если этика не тронула человека, не изменила его поведения — она неверна, как бы логична и доказательна она ни казалась. Логика бессильна против свободы. Обстоятельно описанный источник морали — будь то Высший Закон, природа, эволюция, социальный договор или общая польза — еще не повод считать мораль обоснованной. После всех описаний и обьяснений человек вправе спросить — а зачем мне следовать этой вашей морали? Обосновать мораль значит показать, что мораль нужна лично ему, что без нее нельзя. Как вы думаете, если вместо доходчивых, проникновенных слов, философ завалит человека скучными рассуждениями, поможет это? Выходит, не только постулаты морали должны быть правдоподобны, а выводы логически безупречны, но и их предьявление — эмоционально безотказным и психологически неотразимым.

Именно это я пытался сделать по мере сил, пусть и не слишком удачно! 🙂 В свое оправдание замечу, что без таланта рассказчика, да и без вашего участия, это трудно. И все же я показал, как стремление к свободе побеждает зло, делает общество лучше, а жизнь счастливее? Надеюсь, это было вполне логично, хоть и немного парадоксально. Но даже парадоксальность этики выглядит, по-моему, вполне правдоподобно. Как и любое фундаментальное знание, постулаты этики невозможно строго обосновать. Реальность свободы и моральное равенство свободных людей, на мой взгляд, самоочевидны, а значит принятие этих постулатов служит вполне обьективным критерием разумного человека. Поэтому я и не тратил время на убеждение. Разумные люди сами воспринимают новые идеи, их не надо убеждать, а убеждать тех, кому свобода чужда, бессмысленно. Отсюда и форма бесед — я хотел быть с вами на равных, ждал ваших вопросов, даже возражений. В конце концов, я тоже могу ошибаться. Это лучше еще одной из бесчисленных книг, чьи авторы вещают неизвестно кому. Мое желание — не писательская прихоть. Сама этика руководит нами, вовлекает нас в договор, ведь как легко догадаться, обсуждая, одобряя или критикуя этические идеи, мы ищем консенсус, а найдя — удостоверяем их истинность.

Что касается эмоциональности и психологичности — тут вопрос хитрый. Доводы этики взывают к чувству свободы, которому претит эмоциональное или психологическое давление. Этика не может приказывать, уговаривать, воздействовать на инстинкты. Обращаясь к моральной интуиции человека, она полагается на притягательность добра и отвратительность зла. Она может вдохновлять, делать идеалы привлекательными. Признайтесь, разве нравственное чувство не подсказывает вам, что свобода — это действительно правильный идеал? И она может отвращать. Согласитесь, быть животным противно даже если животные — все вокруг. Выразительно описывая сущее, взывая к совести, разьясняя что есть зло и что есть добро, этика подсказывает должное, пробуждает моральные чувства, мотивирует. Да, логика универсальна и обьективна, а чувства непостоянны и субьективны, но иного выхода нет. Чувство свободы нельзя игнорировать, именно оно в конечном итоге решает — принять моральные доводы или отвергнуть. И, кстати, чувство свободы — особенное в этом плане. Оно, как и свобода, имеет черты и субьективности, и обьективности.

И так же люди будут обосновывать моральные идеи всегда, поскольку таков единственный правильный способ обоснования. Этичная аргументация не сводится к сухим рациональным построениям, призванным доказать, что долг необходим потому что так положено природой, что он полезен обществу, вытекает из реальности или заложен в структурах разума и прагматиках языка. Свободная цель человека выше, важнее его самого — рационально обосновать подобную цель нельзя. Мне, кажется, не удалось. 🙂 Но как же эта цель связана с личным счастьем? Оно — результат, итог. Парадокс счастья в том, что если целенаправленно стремиться к нему, если мыслить его как личное благо, оно ускользает. Выражаясь кратко — нельзя быть моральным для того, чтобы быть счастливым, но нельзя стать счастливым, если не быть моральным. Почему? Потому что счастье без свободы невозможно, а быть моральным — единственный способ стать свободным. Без свободы остается только прозябать игрушкой слепых и жестоких сил. Парадокс конечно обьясняется тем, что свобода достигается только сообща. Стремление к свободе, выраженное в творчестве, в сотрудничестве, в преобразовании мира — это чистый, высокий мотив морали противоположный рациональному интересу.

Одновременно возможно другое — животное, эгоистичное «счастье» прозябания и насилия, возможно за счет других. Один побеждает, остальные проигрывают, один счастлив, остальные — как получится. Но победа всегда временна, поражение — суд истории, позор и насмешки потомков — придет, пусть после смерти. Договор все равно логичнее с точки зрения счастья, надо только суметь справиться с парадоксами. И разум справляется — он осознает бренность существования и побеждает ее в идеале и совершенстве. Он жаждет красоты.

Да, этика не чужда и прекрасного. Надеюсь, вы заметили мои художественные старания? Шучу. Красота — вполне законное средство обоснования моральных доводов. Ибо свобода красива. Соответственно, красиво истинное счастье — расцвет личности, реализация творческого потенциала, признание и благодарность общества. Не в этой ли полезности, сводящей воедино общее и личное благо, призвание человека? Творчество — та искомая с античных времен добродетель, что ведет к счастью, и которая, весьма вероятно, сделала счастливыми незаметно для них самих первых философов. Человек-творец творит и собственное счастье, никому больше это не под силу. Творя, он привносит в мир совершенство, ибо идеал обязательно должен воплощаться в реальность — а иначе зачем он нужен? В этом воплощении, в достижении идеала и заключается истинное счастье. Оно возвышенно и прекрасно.

А иное стоит ли усилий?

До встречи.

 

33б Соразмерность, ложь, компромисс

Здравствуйте. В диапазоне от просвещения до террора адекватными могут оказаться любые методы. Допустим, при наличии формальных свобод экономическое насилие превращает их в фикции. Информационные и прочие ресурсы остаются в руках олигархии и эту ситуацию нельзя исправить ни трудом, ни убеждением, ни голосованием на выборах. Что делать? Искать более действенные методы. Является ли таковым физическое насилие? Очевидно да. Тот же подход, я думаю, уместен в случае финансового контроля. Особенностью современного этапа развития общества является тотальный контроль — власть полностью контролирует все сферы жизни человека. Таким образом, борцы оказываются уязвимы много больше, чем раньше. В частности, экономическая независимость необходимая для борьбы практически невозможна. Это делает допустимым «противозаконную» добычу средств, что может показаться неправильно с обывательской точки зрения. Однако почему ограбить или еще как-то принудить к финансовому содействию банкира-ростовщика, спекулянта или игрока на бирже, не говоря о представителях власти и силовых структур поощряющих и защищающих паразитизм, неправильно?

Но как узнать что именно приемлемо, что адекватно? К сожалению, формальных методов у героической морали нет, а требование этики об адекватности в значительной степени нейтрализуется отсутствием договора. Так что вполне вероятно, адекватное насилие может выглядеть несоразмерным, ибо соразмерность имеет смысл в условиях реального или потенциального договора — это, например, случайные проступки и ошибки, умеренная внешняя опасность. Но если нет ни договора, ни надежды на него, если речь зашла о выживании, ответ может быть любым вплоть до многократно превосходящего — здесь полный приоритет героической морали. При этом важно не упустить момент, когда угроза ослабла и появилась перспектива договора — тогда требование адекватности ответного насилия приобретает обязательность.

Повторю эту мысль — соразмерность насилия есть требование этики, которая не только руководит обществом вне чрезвычайной ситуации, но и актуальна при возможности договора внутри ее. Найти границу этики и героической морали — задача нетривиальная. Поэтому при всех вариациях средств, активное сопротивление должно быть морально оправданным, как впрочем и применение насилия вообще. Это значит любая акция, включая наказание, месть и даже отпор внешней агрессии, нуждается в обосновании обьясняющим цель и соразмерность ответа — например, список конкретных вин/злоупотреблений, анализ средств. Разумеется, не являются таким оправданием обещания будущих благ и тем более утопические сказки о «светлом будущем», как делали уничтожая СССР демократизаторы или Российскую Империю — большевики. Произвольное, необоснованное, не ответное насилие — прямое воплощение зла. Вы спросите — а как же свобода, наше общее благо? Разве не ради нее вся борьба? Да, но вспомните о средствах. Свобода не подходит в качестве оправдания насилия в силу ее парадоксальности — превратить свободу в цель можно только путем договора.

Вы скажете — но ведь твердо установить вину конкретного человека может только суд! Правильно. Выход в том, чтобы суд происходил по особой, упрощенной процедуре «частичного» консенсуса, учитывающей как можно больше мнений сторонников свободы. Ее справедливость опирается на обьективную этику, а обязательными предпосылками применения являются, во-1-х, тяжесть и очевидность вины, а во-2-х, невозможность нормального судебного разбирательства. Цель суда — избежать ошибок и продемонстрировать моральную правоту. Если обстоятельства оправдывают, суд может выносить групповое обвинение, например в случае внешней агрессии трудно или невозможно выяснить вину каждого вражеского война. Отсюда видно, что уже сам факт принадлежности к агрессивной, властной, преступной и иной группе противопоставляющей себя обществу, может являться отягчающим и даже решающим фактором определения вины.

Таким образом, проблема соразмерности ответного насилия решается его моральным обоснованием. Цели и средства насилия должны изначально пройти проверку этичной судебной процедурой, а затем периодически пересматриваться с тем, чтобы соответствовать изменившейся ситуации, с тем, чтобы не упустить момент возможности договора. Но как узнать, когда пора договариваться? Поскольку договор предполагает хоть и моральное, но все же равенство сторон, наиболее подходящей ситуацией будет примерное равновесие сил — так сторонам легче не только отказаться от противоборства, но и осознать свое равенство. Если же стороны заведомо неравны, то даже при желании найти взаимоприемлемое решение нелегко — сильной стороне собственная позиция будет казаться более правильной, а слабая, при этом, может пойти на компромисс подчиняясь силе и скрывая истинные намерения.

Вы спросите — а как узнать, честна ли противоположная сторона? Прежде всего надо понять с кем мы имеем дело. Люди, в отличие от уродов, обладают способностью раскаяться и исправиться. Это дает основание для более взвешенного отношения к ним. Так, если враг придерживается определенных моральных норм, есть надежда на компромисс и взаимное согласие. Однако патологические уроды, лжецы, безнадежны. Договор с ними невозможен, а значит пересмотр стратегии вряд ли необходим — допустимы любые меры, вплоть до полного уничтожения.

Здесь есть смысл вернуться к вопросу о том, можно ли убивать несогласных. Надеюсь, сейчас он стал понятнее. Если смертельный враг не согласен на договор, у нас не остается выбора — кто-то должен умереть. И даже если он под давлением вдруг согласится на переговоры, неясно как ему доверять. В этом вопросе главное — не допустить ошибки, убедиться что нет взаимного непонимания.

Поэтому так важно надежное выявление морального уродства. К сожалению, сделать это не всегда легко. Самое очевидное — ясный, сознательный отказ от договора. Это сразу указывает на уродство, потому что разумный человек не подобное просто не способен. Чаще люди не понимают в чем смысл договора, путаются в парадоксах свободы, находятся в плену ложных идей, поддаются застарелым обидам — и тогда им можно попытаться помочь. Но если в процессе выясняется, что они глупы, агрессивны, непорядочны, невоздержанны, договор скорее всего будет невозможным. Признаками уродства являются также фанатизм, холуйство, склонность к насилию, к жестокости, к доминированию. Еще одним признаком, правда запоздалым, может оказаться предательство. Предатель опаснее врага и люди всегда понимали это.

Последнее подводит нас к вопросу о лжи. Что, если противник согласен на договор, но притворно? Он только делает вид, что ищет компромисс, а сам тем временем выгадывает преимущество, пользуется положением или просто ждет удобного момента ударить в спину. Как быть? В общем случае ответа, увы, нет. Ложь — безусловно признак уродства, трудность в том, как ее распознать. Эта проблема серьезно осложняет договор, ведь требование доверия помогает обманщикам проникнуть в свободное общество и разрушить его изнутри. Правда, в наше время дело обстоит несколько проще. Хотя этика требует доверять людям, очевидно, что среди нынешнего массового антиобщественного поведения и систематической лжи, доверять можно только тем, кто делом доказал свою этичность. В частности, группам традиционно практикующим обман придется не просто отказаться от такой практики, традиций или даже культуры, но и пойти дальше — отречься от самой идентичности, если это необходимо для выстраивания доверия. Однако окончательно убедиться в честности людей, как мы уже говорили, нет иных средств кроме самого договора.

Еще один трудный вопрос — о моральных методах борьбы. Если борьба идет до полной победы, нужны ли они? Надо ли придерживаться правил в борьбе со смертельным врагом? Разве не важна победа любой ценой, включая аморальную? Этика помогает решить и этот вопрос, надо лишь отделить ее от героической морали. Этика требует честности, но она остается в фокусе пока есть возможность договора, пока мы имеем дело с запутавшимися, несвободными людьми. Правила войны, гуманность, перемирия и т.п. очевидно, являются элементами договора. Однако если мы можем договориться о правилах войны, что мешает договориться о мире? А раз не можем, мы имеем дело с безнадежными уродами, и тогда этика выпадает из поля зрения. Борьба за выживание не может вестись по правилам. Как ни неприятно это звучит, такая борьба требует только победы, а значит для нее любые средства хороши, включая аморальные. Неприятность, а также опасность подобных средств — в развращении борцов.

Так, одним из неприятных, внеэтичных средств является притворная покорность, с тем чтобы обмануть сильного врага и потом отомстить за свое унижение. Например, человека заставляют признать свою неправоту или принять чужую веру. Подобный «компромисс» со злом, а точнее уступка, оправдан, поскольку признание или клятва вырванная угрозой не имеет моральной силы. Отсюда, кстати, видно, что практикуемый кое-где «договор» с правосудием, когда обвиняемый признает вину в обмен на смягчение наказания, аморален, его вина неправомочна. Вы спросите — а как далеко можно зайти в унижении? Можно ли в обмен на жизнь оклеветать другого человека? Разумеется, героическая мораль не столь снисходительна. Уступки обязательно должны иметь предел. Где его положить — зависит от обстоятельств, но важно чтобы он был твердым. Если человек без конца уступает — он проиграл. Смысл предела в том, чтобы сохранить моральную правоту, оставить за собой право на дальнейшую борьбу.

Мораль вполне допускает хитрость по отношению к врагу — ибо неясно с какой стати надо жертвовать возможностью победы. Однако, есть и другая опасность. Где граница, после которой доверие будет окончательно потеряно? Где граница между хитростью и постоянной ложью?! Тут есть все та же трудность — надо быть абсолютно уверенным в том, что точка возможности договора пройдена безвозвратно. Ведь если борьба идет долго и бесперспективно, может случиться что стороны согласятся на договор. Но как поверить бывшему врагу, если ложь уже стала моральной нормой? А вдруг это уловка, чтобы собраться с силами? Вот почему мы опять возвращаемся к началу — отказываясь от договора, люди ставят себя в безвыходное положение, и если они опасны их надлежит только уничтожить. Отсюда видно, что альтернативы договору просто нет. Насилие не может служить средством разрешения разногласий, ибо оно не может быть временным, «договорным». Во всех спорных случаях необходимо творчески искать решение, выход, компромисс.

Вы скажете — разве возможен компромисс со злом? Он возможен временно как этап долгих переговоров, ведь сами переговоры — это уже часть договорного процесса. Однако чтобы это было действительно так, сильная сторона должна не только признать равенство партнера по переговорам, но и на их время хотя бы частично отказаться от насилия, ослабить давление — иначе это будут не переговоры, а видимость, призванная зафиксировать несправедливое, неравноправное положение дел. Людям свойственно обманываться, уговаривая себя, что сильный враг, например власть, говорит правду, когда обещает прислушаться, сделать шаги навстречу, когда соблазняет поблажками, при этом, однако, ни на грош не уступая.

В условиях борьбы и постоянного насилия, компромисс неизбежен, но компромисс компромиссу рознь. Гибкость позиции не должна распространяться на принципы — конечную цель, идеи свободы и отказа от насилия. Предательство этих принципов ради тактических выгод рано или поздно ведет к поражению, поскольку подрывается моральная позиция, теряется главное — правота. А она всегда теряется безвозвратно! Вы возразите — но ведь главная цель и есть сам договор! А раз так, можно поступиться всем чем угодно! Что ж, очередной парадокс, но пусть он вас не смущает — полноценный договор возможен только на принципах свободы, иначе это не договор, а моральная капитуляция.

Компромиссом является использование союзников. Скажем, есть смысл поддержать слабого врага в борьбе против сильного — по аналогии с преодолением одних сил при помощи других. Однако вряд ли разумно делать наоборот, позволять использовать себя. Не всегда полезно доверие внешним силам в борьбе со «своей» властью, равно как и челобитные власти с жалобами на местных притеснителей. И уж конечно, сдача в плен, отказ от борьбы под обещания милости — это вообще не компромисс.

В заключение замечу, что соразмерность ответного насилия имеет мало общего с его эффективностью. Хоть мораль и допускает жесткие, героические меры, они могут оказаться напрасными и даже вредными, а действенными могут оказаться мягкие. Насилие — опасное оружие, его выбор нуждается не только в моральном, но и в практическом обосновании. Путь к свободе невозможен без творчества — и в борьбе тоже!

До встречи.

 

33а Борьба со злом

Здравствуйте. Поскольку зло, как нравственное «лицо» детерминизма, обьективно, само бытие свободного человека есть уже противостояние злу, борьба с ним. Однако искусство, техническое творчество или иной труд на общее благо как-то не принято считать борьбой, пусть даже человеку приходится бороться со своей ленью, невежеством и усталостью. Заметно ближе к привычному пониманию борьбы саморазвитие, воспитание личности, выработка воли. Это уже явно борьба, хоть и со злом внутри себя. Но все же конечно, настоящая борьба не ограничивается собственной личностью. Что проку развивать свои таланты, когда вокруг полно тех, кто только и ждет, чтобы присвоить их плоды? А значит борьба так или иначе включает принудительное изменение поведения других людей, вплоть до их уничтожения, если они творят зло и нет иного способа их остановить. Такая борьба ставит ряд моральных вопросов.

Преодолевая свою природу, человек совершает насилие над собой. Однако насилие к другим — совсем иное дело. Недаром этика не приемлет такого насилия. Этике больше по сердцу просвещение, воспитание, беседы какие-нибудь :), причем вся эта деятельность должна быть добровольна. Этика не одобряет даже пропаганду, поскольку та — всего лишь вид информационного насилия. Человек обязан сам интересоваться этикой, сам хотеть стать лучше. Это в конечном итоге единственный путь к свободе, несмотря на то, что он долгий, извилистый и абсолютно не гарантированный — в точности как сама свобода.

Но значит ли это, что правильно «ненасилие»? Нет. Этика, в силу своей обьективности, поневоле ввела в заблуждение множество людей. Впервые призыв к непротивлению злу насилием прозвучал более 2,5 тысяч лет назад из уст мыслителя Будды, а затем был подхвачен христианством и частью гуманистов. Так, согласно писателю Толстому, зло заключается в страданиях, а значит сопротивление злу в конечном счете не уменьшает его, поскольку приносит новое страдание. Свое понимание зла непротивленцы дополнили своим пониманием добра — как смирения, всепрощения и неизменной любви. В итоге, из правильной посылки «зло побеждается не злом, а только добром» они сделали ложные выводы. Чем эта ошибка обернулась в жизни показали годы коммунистического террора — ибо другие понимали под добром нечто иное. Благодушные проповеди о ненасилии не могут остановить немыслимые в мире животных зверства на которые горазд мотивированный гомо-сапиенс. Любые проповеди останутся пустыми словами, пока не определено что такое добро и что такое зло. А это требует договора! Из этих соображений видно, что те, кто отказывается от договора, т.е. носители зла, не вправе претендовать на моральное отношение к себе. Вне договора этика бессильна — как и непротивление злу. Для разумного человека непротивление выглядит скорее покорностью, послушанием, подчинением злу.

Однако провести границу применимости насилия, как вы наверняка помните, не всегда легко. Разделим задачу на две части. Первая — насилие в формальной, публичной сфере свободного общества, в пространстве договора, вторая — в условиях отсутствия договора, например в насильственном обществе.

В первом случае, когда люди совместно ищут нормы и добровольно следуют им, насилия как института не требуется. Однако если среди них есть те, кто отказывается от договора, ответное насилие, т.е. наказание, неизбежно. Чтобы выяснить его меру, необходимо сперва понять — действительно ли человек отказывается от договора, а вдруг он обьективно не мог следовать норме? Разумеется, мера ответственности зависит от его способности к договору. Здесь полезно вспомнить, что сама она вытекает из способности мыслить, и в оценке этой способности достаточно полагаться на факт общения. Каждый, кто говорит как человек, но ведет себя как животное — гомо-сапиенс, и он полностью отвечает за отказ от договора.

Вы возразите — а так ли это? А вдруг «гомо» не вполне «сапиенс»? Не просто больной индивид, а, скажем, их отдельный вид? Разве не могут существовать дикари не способные понять этику, тем паче следовать ей? Вы правы. Очевидно, существует некая граница между способным к договору гомо-сапиенсом и дикарем, которому эта идея пока недоступна. Свободный человек заинтересован в улучшении мира, включая создание благоприятной среды обитания для неразумных существ, внесение в него максимальной гармонии — что бы под этим ни понималось. А если он использует неразумный мир против его воли, это — лишь неприятное следствие временной необходимости. Однако, неразумный мир может проявлять агрессивность — например нашествие саранчи вполне может потребовать чрезвычайных мер. То же самое относится к дикарям, которые вольны жить как им вздумается до тех пор, пока не мешают свободному обществу, пока они живут где-нибудь подальше.

Логично спросить — в чем смысл наказания, если гомо-сапиенса не исправить? Конечно, не в принуждении к договору. Ответное насилие — интересный феномен. У него есть причина, оно — следствие необходимости. И у него есть цель — восстановление справедливости, предотвращение зла. Отсюда и смысл. Это, во-1-х, воспитание, включая прощение, если проступок был ошибкой и есть честное раскаяние, во-2-х, изоляция, удаление наказанного куда-нибудь подальше, и, в-3-х, его уничтожение. Последнее применимо к тому, кто заведомо недоговороспособен, кто имеет стойкую репутацию лжеца, чья психология или уровень мозгов не позволяют ему стать участником договора, а его изоляция невозможна или нецелесообразна.

Но почему? Разве последнее — не явно чрезмерное насилие? Потому что, как я упомянул выше, отказывающийся от договора отказывается и от права на справедливое отношение к себе. Наказание, таким образом, выводит нас за рамки публичной сферы, что логично, ведь осмысленный отказ от договора несет все признаки особой, чрезвычайной ситуации. Наиболее серьезными случаями таких ситуаций являются внешняя агрессия и систематическая несправедливость внутри общества. Первая требует обороны, а вторая превращает наказание в месть. Месть нельзя рассматривать как естественную реакцию на преступление, как его следствие, ведь в природе нет ни мести, ни преступления. Месть — первый шаг к справедливости, и если общество несправедливо, она часто остается единственным выходом для свободного человека, при условии конечно ее соразмерности.

В чрезвычайной ситуации, в отсутствие договора, на сцену выходит героическая мораль. Она прямо требует борьбы, включая как ответ на насилие, так и активное противодействие будущему, возможному и вероятному насилию. Так, если человек не сделал ничего, чтобы предотвратить зло, его бездействие налагает на него ответственность в той мере, в какой обратное было в его силах, включая способность и узнать о зле, и передать это знание дальше. Таким образом, на всех не желающих задуматься об этике, живущих лишь своими заботами, как этика, так и героическая мораль сообща возлагают ответственность за то зло, что творится в обществе с их молчаливого согласия. Ведь согласитесь, наши беседы не так уж трудны!

Вы скажете — а если враг слишком силен и нет возможности бороться? Да, в истории были периоды столь ужасные, что сделать было нельзя вообще ничего — даже неучастие в зле было равносильно подвигу. Ныне, однако, все не так плохо — у каждого есть немного сил, чтобы делать хоть что-то. За преувеличением сил врага, за преуменьшением собственных, за ссылками на отсутствие ресурсов обычно кроется страх, желание снять с себя ответственность, уклониться от борьбы. История показывает однако, что часто враг казавшийся всемогущим, скажем власть, сыпется как карточный домик потому что сгнил изнутри. Ясная цель и вера в победу — все, что необходимо и достаточно для привлечения сторонников и начала борьбы. Сила врага — это слишком часто следствие собственной слабости, собственного неверия и нежелания действовать.

Как же бороться? Прежде всего, учитывая слепоту героической морали, нам надо вернуть в нашу картину этику. Этика подсказывает цели и, в какой-то мере, средства борьбы. Поскольку путь к свободе лежит только через договор, целью становится создание условий для него. Принудить к договору нельзя, а значит надо сделать так, чтобы люди добровольно захотели договориться. Тут мы опять сталкиваемся с парадоксом — как можно силой привить желание свободы? Наиболее логичный ответ — улучшить людей, воспитать и просветить. Правда делать это придется насильственно, подсказывая и направляя их мысли в нужную сторону. Это хоть и принуждение, но не столько к договору, сколько к отказу от насилия.

Выбор конкретных средств — творческая задача. Можно пытаться действовать убеждением — публиковать статьи, агитировать знакомых или ограничиться воспитанием собственных детей. Однако системную дрессировку, включающую всеобщее образование, СМИ, продажное искусство, социальные и гуманитарные науки, победить таким образом трудно. Улучшение человека требует такого же системного подхода, а значит целью борьбы рано или поздно становится изменение системы, что невозможно без захвата власти.

Вы скажете — но разве это не противозаконно? Да, любая борьба за свободу «противозаконна» — а если еще нет, ее легко сделают таковой при желании. Но ведь законы подобного общества не имеют моральной силы, правильно? Следование им, как и их нарушение, опирается на собственную моральную интуицию.

Указанная задача технически хорошо изучена, поскольку гомо-сапиенс занимается этим всю свою историю. Для нас важно, какие коррективы вносит в нее этика. Очевидно, важно не допустить чрезмерного, неоправданного насилия. Поэтому приоритет остается за наименее насильственными действиями, из которых главные — все та же пропаганда и агитация, и конечно поддержка любого правого дела, помощь людям борющимся за правду. Этика дает в руки борцам сознание правоты, правильности целей и средств, ставит их на высокую моральную позицию, которая сама по себе является мощным оружием. Она помогает сформулировать привлекательные социальные концепции, проекты, позволяет доминировать в пространстве публичной дискуссии, в общественном сознании. Как установили ученые, если в обществе накапливается критическая масса убежденных людей — всего около 10% — остальные бездумно перенимают их убеждения. В этом и заключается первая цель — привлечь достаточно разумных людей, набрать критическую массу и занять моральные высоты общества. Тогда следующими шагами может быть мирная политическая борьба в сочетании с массовыми ненасильственными акциями — гражданским неповиновением, демонстрациями и митингами, стачками и бойкотом, саботажем и обструкцией.

Однако, если насилие в обществе достигает высокой степени, методы сопротивления неизбежно становятся все более жесткими и даже жестокими, и чем репрессивнее система, тем более жестокие методы оправданы. Как мы помним, этика не против адекватного ответного насилия, важно лишь определить «адекватность» и области ее применения.

Наиболее очевидной границей является запрет на гласность. Свобода мнений — базовое условия договора. Если люди могут выразить несогласие — есть основа для диалога. Причем в общественной дискуссии не должно быть закрытых тем, включая призывы к насилию. Если же власть затыкает рты, преследует за мысли — активное, в том числе физическое насилие становится единственным выходом, и его целью является как раз свобода слова. Однако, ясность этой границы, как и любой моральной границы — кажущаяся. Не существует безграничной свободы слова, как не существует и абсолютного безгласия. На практике всегда имеется спектр возможностей. У зла обычно преимущество — ему доступны информационные ресурсы, которых нет и не может быть у борцов за свободу. Соответственно, по мере того, как фактическая свобода слова выхолащивается, а ресурсы борцов тают, оправданы становятся все более жесткие методы борьбы.

Одним из них может быть террор — физическое устранение знаковых, одиозных фигур репрессивной системы с целью запугать остальные ее шестеренки. Судьи выносящие неправые приговоры, эксперты лгущие в суде, следователи стряпающие дела, политики принимающие репрессивные законы, олигархи грабящие работников, пропагандисты зомбирующие массы — все это оправданные цели и чем заметнее цель, тем больше эффект. Власть должна помнить что она имеет дело с людьми, а не со стадом. Вы возразите — но террор явно чрезмерен! А мне кажется, масштабы репрессивной системы несопоставимо больше. По сравнению со злом системного насилия, точечные устрашающие акции — очень ограниченный ответ. Кроме того, поскольку ресурсы борцов за свободу всегда меньше ресурсов власти, выбор средств не так велик. Адекватность должна учитывать это обстоятельство.

На этом давайте пока прервемся. До встречи.

 

32 Страх

Здравствуйте. Воспитание личности имеет смысл если быть личностью имеет смысл. Но как реально улучшить мир, когда вокруг стада гомо-сапиенсов? Масштабы зла поражают. Многое ли может сделать один человек? Логичный выход — стать зрителем, сторонним наблюдателем, «не участвовать» во зле. Увы, нельзя без последствий стать зрителем того, от что невозможно уклониться. Человек не может не участвовать, не может отделиться от общества, и потому пассивность ведет лишь к стадности. Созерцатель, хочет он того или нет, присоединяется к множеству таких же молчаливых, невидимых. Пассивные люди все одинаковы. Их девиз — «мы ждем перемен». И они ждут — каких-нибудь событий, выборов, кризисов. Они надеются на других — на нового президента, новое поколение. Они говорят — еще немного и «маятник качнется в другую сторону», еще чуть-чуть и «народ проснется». Народ никогда не проснется — его даже силой трудно разбудить. А еще они мечтают увидеть как повесят предателей, как накажут зло, как восторжествует справедливость. Но в сущности, пассивному зрителю просто удобно ничего не делать, удобно существовать.

Многие понимают это. И тогда они говорят — делай, что должно и будь что будет. Хорошие слова. Неясно только, откуда они знают — что должно? И часто получается, что правильными словами они отстаивают свое право на стадность — а почему я должен этим заниматься? Я работаю, плачу налоги! Каждый должен заниматься своим делом, добавляют они. Получается, что кто-то должен предоставить им работу, справедливо распределить ресурсы, честно платить зарплату, но при этом они будут заниматься только тем, что им нравится. Позиция «я честно делаю свое дело, а остальное меня не касается» — это позиция овоща, который приглашает пользоваться им.

На самом деле, в основе обеих позиций лежит страх.

Зло было бы невозможно если бы ему не служили массы людей — своим молчаливым согласием, своей трусостью. Зло всегда требует исполнителей. Активных источников зла обычно немного, но его массовый масштаб возможен благодаря тем, кто просто делает свое дело, не желая знать, какова моральная ценность системы на которую они работают. Они стараются не думать, потому что боятся себя, своей совести. И хотя они, бывает, надеются на какие-то перемены к лучшему, самое удивительное, что если кто-то реально пытается что-то делать, они, дабы не выглядеть на его фоне тем, кто они есть на самом деле, начинают его осуждать — мол самый умный, куда лезешь, больше всех надо. Вот что делает с человеком трусость!

Любая система работает благодаря таким бессловесным винтикам-исполнителям, шестеренкам системы — ибо уроды ведут себя так как им позволяют. Систематическое насилие может быть остановлено только насилием. Это в первую очередь относится к власть имущим. Не существует никаких волшебных средств сделать власть «цивилизованной» и «моральной». Необходимое условие прогресса в насильственном обществе — уравновесить насилие власти сопротивлением снизу. Как справедливо говорят — каждый народ достоин своего правительства. Власть всегда будет использовать все доступные средства для наращивания собственного могущества. И если подданные согласны с этим, если их это устраивает, они рано или поздно превратятся в полных рабов, а власть приобретет отвратительные черты олигархической и криминальной. И хотя ответственность за это начинается с самой власти, рабы несут не меньшую — и даже большую! Почему? Потому что патологические моральные уроды наверху часто реально недееспособны, это животные, которые подлежат либо лечению, либо ликвидации. Но все население не может быть сплошь животными. И в той степени, в какой мы признаем население людьми — оно ответственно за ситуацию в обществе.

В этой связи отмечу особую моральную ответственность творческих работников, умных и способных людей. Своим трудом они создают новые ценности, открытия и технологии, которые часто используются во вред. Когда умный человек говорит «я политикой не интересуюсь, я просто работаю», это прямое соучастие, ибо подобная позиция приводит к тому, что у уродов появляются все более совершенные средства угнетения и насилия. Изобретатель должен понимать на кого он работает. Аналогично, чем выше способные организаторы поднимаются по лестнице управления, тем больше зла они могут натворить.

Страх — самый сильный инстинкт, он весьма эффективно превращает человека в гомо-сапиенса, подавляет волю и способность думать, мешает воспитанию личности и поиску смысла. В отличие от страха животных, чистого инстинкта самосохранения, этот, человеческий страх рождается вместе с разумом, он как бы переселяется в него и пока разум слаб, он душит его не давая развиваться. Из страха последствий, смерти, он перерастает в страх поражения, страх собственной никчемности, пустоты, бессмысленности. Слабый разум боится самого себя — своей неспособности стать разумом. Человек старается отогнать мысли о нем, но он все равно вылезает наружу. Так, бывает обидно, что у других получилось лучше, что другим повезло, что они сильнее, честнее, достойнее. Это кажется завистью. Но на самом деле это страх. Человек не хочет признать, что не обладает нужными качествами, способностями, что он поступал не должным образом, был неправ. Он боится потерять самоуважение и перечеркнуть свою жизнь. Страх злит, выплескивается на более успешных, активных, неравнодушных. Только сильный человек способен признать свои ошибки, свои неудачи и свою неправоту. И конечно свой страх.

Это особенно заметно, когда разговор заходит о морали. Не в этом ли причина непопулярности нравоучений, бесед в тональности «ты должен»? Кому приятно чувствовать, что он что-то там должен, что он делает что-то не так? Признать себя морально неполноценным под силу немногим. Между тем, любая этическая идея требует именно этого. Ее нельзя принять без осознания прошлой неправоты. Вам, молодым, в этом плане легче, но с другой стороны и тяжелее — ведь вам наверняка уже надоели подобные разговоры?

Страх поистине вездесущ. Страшно выполнить свой моральный долг, страшно поступить правильно, страшно сказать правду, страшно опозориться перед другими, страшно понести наказание за зло, что было сделано прежде. Но особенно страшно осознать, признаться себе самому — кто ты есть на самом деле. Страх живет в каждом живом существе, от него невозможно избавиться. Поэтому люди боятся быть честными с собой, боятся обнаружить свой страх. Так страх усиливает сам себя и полностью порабощает человека.

Где найти силы признаться себе в своем страхе, сказать — да, я боюсь, я — трус, я молчу, потому что мне страшно, я никогда не справлюсь с ними, с системой, со злом? С таким признанием трудно жить — трудно чувствовать себя бессильным ничтожеством, «тварью дрожащей». Стыд перед собой, друзьями, женой, детьми, окружающими невыносим. Когда человек, даже не признаваясь себе в этом, уже чувствует подобное унижение, он ищет любые причины для самооправдания. Он бежит от реальности, делает вид, что он просто «разумный и здравомыслящий» человек, которому нет нужды лезть на рожон. Или придумывает себе розовые очки, свой уютный мирок заблуждений, лживых идеек. Или строит из себя циника, которому все «до лампочки», которому просто не важны все эти высокие материи, абстракции. У него дескать, семья, работа — это для него действительно важно.

К страху своей совести, страху бессмысленности, добавляется страх потерять материальный комфорт, благополучие. Известно, что разочарования, потери перспектив и возможностей, а тем более бедность, неплохо стимулируют социальную активность. Почему? Потому что они помогают преодолеть страх. Чем меньше терять, тем менее страшно. И все же это помогает не слишком — ибо страх сильнее даже голода. Но что же тогда сильнее страха? Только разум — но его еще надо заставить работать! А хитрые трусы уже заранее знают к чему это может привести, заранее боятся. Поэтому они не хотят слышать про свободу, про добро, про мораль. Это их раздражает, злит. Они твердят — это мы все знаем, это все пустая болтовня, красивые слова. Все врут, везде ложь. Трус предпочитает винить всех остальных — страну, власть, народ. Он ругает людей, ругает жизнь, его жжет ненависть — но в ее основе лежит стыд за себя, страх в котором невозможно признаться.

Поддаваясь страху, трус творит зло, он начинает с малого, а кончает тем, что лезет наверх и унижает других, более слабых. Ведь ему надо самоутвердиться, доказать себе, что он не трус. Но на самом деле, чем дальше, тем хуже — чем больше такие творят зла и подлостей, тем им страшнее, они уже не в состоянии остановиться и встать лицом к лицу со своей совестью даже если б захотели. Они не могут найти силы перечеркнуть свою жизнь, признаться что прожили ее негодяями. И конечно, они боятся возмездия — и тогда они творят новое зло из страха оказаться разоблаченными и наказанными.

Так страх пронизывает все общество — сверху донизу. Нижние боятся верхних, верхние — нижних, и все — друг друга. Они выстроили репрессивную систему, они дошли до крайности, они уже понимают что так нельзя, но боятся — боятся что первый кто выступит против будет уничтожен остальными. Поэтому в сущности, их главный страх — это страх морали, закона. Зло обязательно уничтожает закон. Беззаконие — верный признак страха охватившего все общество.

Можно ли стать личностью, не победив страх? Можно. 🙂 Никто не способен победить его до конца. Но важно делать шаги к освобождению. Какие? Для начала — говорить о нем. Мыслящий человек не будет обманывать себя — в этом нет никакого смысла. Да, признаться себе в своей слабости страшно. Еще страшней найти выход, сделать следующий шаг. Бороться со злом, за свое достоинство — это действительно страшно. И чтобы это было легче, надо говорить об этом с другими. Говорить правду — о своем страхе, о своей трусости, о том, что надо вместе искать выход. Правда рождает доверие, а доверие побеждает страх, ведь победить его легче сообща, поддерживая друг друга. Пусть победить не до конца, но благодаря маленьким шагам, можно доказать себе, что можешь, способен быть свободным.

Возможно, вам показалось, что я слишком сгустил краски, ведь вокруг множество удивительно смелых людей! Однако, не надо путать смелость с мужеством. Много людей нанимаются воевать за деньги, они наверное смелые, раз не боятся рисковать жизнью. Много людей любят опасные приключения, они тоже смелые, раз подвергают себя опасности из удовольствия, раз это им нравится. Много людей увлекается силовыми или боевыми видами спорта, работают спасателями, пожарниками. Но почему так мало людей, кто готов на самом деле, по настоящему бороться со злом? Куда деваются все эти смельчаки, когда дело доходит до сопротивления власти, противодействия несправедливости? Почему они превращаются в шестеренки, почему заискивают и пресмыкаются?

Борьба со злом часто начинается в одиночку, ведь мораль требует личного выбора. Это и есть мужество. Мужество, в отличие от смелости, не заложено в генах, в характере. Оно не щекочет нервы, не приносит благ. Оно не требовалось для выживания, оно — результат разума, а потому, как и разум, оно нуждается в воспитании, развитии в себе. Гомо-сапиенсу присуща «гражданская» трусость, потому что он не создан для жизни в свободном обществе, для самостоятельного действия, для длительной, постоянной борьбы с детерминизмом, организованным насилием. Он может проявить храбрость на короткое мгновение, в коллективе, следуя примеру, воодушевленный конкретной целью. Или он может отважно бороться за свои интересы, за свою семью. Противостоять многим людям во имя абстракций, да еще в одиночку, он не способен.

И все же, разве нельзя просто тихо мирно жить, не творя зла? Действительно, этика не требует от человека какого-то особенного долга. Однако если общество уродливо, если людей мало, а гомо-сапиенсов много, мирный долг превращается в тяжкую ношу, поскольку реальное неучастие в зле, следование закону, становится равнозначно сопротивлению и требует мужества. Тогда этику дополняет героическая мораль, а долг призывает к борьбе. Героическая мораль весьма требовательна, однако, я думаю, разум всегда найдет способы сделать так, чтобы человек не был обязан становиться сверхчеловеком. Этичные методы борьбы, как и преодоления детерминизма вообще, опираются скорее на творчество, способность придумать действенные меры, не сопряженные ни с неоправданным риском, ни с бессмысленной жертвой.

До встречи.